В заключение я хочу отметить еще одну особенность работ Эрвина Гоффмана по проблемам тотальных институтов и психиатрии — их автобиографический характер. Значительную часть своей профессиональной деятельности Гоффман посвятил исследованию закулисной жизни общества, зазору между маской и лицом. Его особенно интересовали стратегии сохранения человеческого достоинства в репрессивных организациях и унизительных обстоятельствах. Парадоксально, но Гоффман — человек, тщательно оберегавший свою частную жизнь от постороннего взгляда, — сознательно повергал в смущение окружающих своими стигматизирующими действиями. Статья «Безумие места» базируется на истории болезни его жены и может быть прочтена как попытка оправдаться, рассказать о его сложных семейных взаимоотношениях [27] . Но рассказ этот односторонен, он игнорирует точку зрения Анжелики, выпускницы Чикагского университета, где она с блеском защитила магистерскую диссертацию о символах статуса в высшем бостонском обществе, предвосхищающую классическое исследование ее мужа [28] . Желание Анжелики закончить работу над докторской диссертацией не нашло поддержки у ее мужа (накануне самоубийства она была готова оставить работу, чтобы вплотную заняться диссертацией).

Свидетельства современников указывают на эмоциональную отчужденность Гоффмана, на его готовность поставить человека в неловкое положение, а иногда и на заведомо стигматизирующее поведение [29] . Своему молодому коллеге, только что узнавшему, что департамент проголосовал против предоставления ему пожизненной работы (tenure), Гоффман бросает реплику: «Не всякий достоин преподавать в нашем учреждении» [30] . В классе, где присутствует студент с явно выраженным физическим дефектом, он использует унизительную для людей с ограниченными возможностями кличку [31] , или публично отказывается пожать руку, предложенную ему восхищенным студентом [32] , или на весь салон громко комментирует симптомы аспиранта, которого до тошноты укачало в самолете [33] . Человек, интимно знакомый со стигмой и всю жизнь изучавший ее последствия, Гоффман не чурался действий, вызывающих чувство стыда у окружающих. Комментаторы расходятся во мнениях, делал ли он это в исследовательских, педагогических или иных целях. Так или иначе, этот биографический казус заслуживает изучения.

Продолжают всплывать исторические документы о родословной и российских корнях Эрвина Гоффмана — самого цитируемого американского социолога. Расширяется круг биографических материалов и воспоминаний его родственников, студентов и друзей. Собранные в Архиве Эрвина Гоффмана [34] , эти материалы позволяют утверждать, что весь его исследовательский корпус криптобиографичен. Программа исследований по биокритической герменевтике, основанная, в частности, на архивах Гоффмана, обещает по-новому осветить биографические источники социологического воображения [35] .

С осени 1954 по конец 1957 года я был приглашенным сотрудником Лаборатории исследований социальной среды Национального института психического здоровья (НИПЗ) в Бетесде, штат Мэриленд. За эти три года я провел ряд небольших исследований поведения пациентов в Клиническом центре Национальных институтов здравоохранения. В 1955–1956 годах я провел годовое полевое исследование в Больнице св. Елизаветы в Вашингтоне — федеральном учреждении, насчитывающем немногим более 7000 постояльцев, три четверти которых составляют жители округа Колумбия. Позже благодаря гранту НИПЗ М-4111(А) и работе в Центре интеграции социологической теории Калифорнийского университета в Беркли у меня появилось время для письменного изложения собранного материала.

Непосредственной целью моего полевого исследования в Больнице св. Елизаветы было изучение социального мира постояльца больницы с точки зрения субъективного восприятия этого мира постояльцем. С самого начала я выступал в роли помощника заведующего по физическому воспитанию, представляясь, если меня спрашивали, исследователем, изучающим восстановление здоровья и соседские сообщества; днем я проводил время с пациентами, стараясь не общаться с персоналом и не носить с собой ключей от дверей. Я не ночевал в палатах, и руководство больницы знало о моих целях.

Тогда я был и по сей день остаюсь убежден, что всякая группа людей — заключенные, первобытное племя, летчики или пациенты — вырабатывает свою особую форму жизни, которая оказывается осмысленной, разумной и нормальной, когда вы знакомитесь с ней поближе, и что хороший способ понять любой из этих миров — погрузиться вместе с его обитателями в круг мелких повседневных обстоятельств, с которыми они сталкиваются.

Ограничения моего метода и моего способа его применения очевидны: даже номинально я не мог стать полноценным участником, а если бы я им стал, я бы только еще сильнее ограничил и без того узкий диапазон доступных мне действий и ролей, а значит и данных. Стремясь к детальной этнографической фиксации отдельных сторон социальной жизни пациента, я не прибегал к обычным измерениям и процедурам. Я полагал, что роль и время, необходимые для статистической проверки нескольких утверждений, помешали бы мне собрать данные, касающиеся ткани и фактуры жизни пациентов. У моего метода есть и другие ограничения. Мировоззрение группы поддерживает ее членов и должно обеспечивать их самоочевидным определением их ситуации, а также предвзятым представлением о тех, кто не является членом группы, в нашем случае — о врачах, медсестрах, санитарах и родственниках. Чтобы достоверно описать ситуацию пациента, необходимо занять пристрастную позицию. (Я частично оправдываю себя за эту предубежденность тем, что, по крайней мере, дисбаланс смещен в правильную сторону шкалы, так как почти вся профессиональная литература о пациентах психиатрических лечебниц написана с точки зрения психиатра, который в социальном плане находится на противоположной стороне.) Кроме того, я хочу предупредить, что мой взгляд, вероятно, слишком ограничен тем, что я мужчина из среднего класса; скорее всего, мне казались мучительными вещи, которые пациенты из низшего класса воспринимали почти безболезненно. Наконец, в отличие от некоторых пациентов, я пришел в больницу без особого уважения как к психиатрии, так и к организациям, придерживающимся сложившейся психиатрической практики.

Я хотел бы выразить особую признательность организациям, поддержавшим мое исследование. Разрешение исследовать Больницу св. Елизаветы было предоставлено ныне покойным доктором Джеем Хоффманом, в то время — первым ассистентом терапевта [36] . Он согласился на то, что больница сможет комментировать черновики публикаций, но не будет иметь права вносить финальные правки или давать разрешение на печать, которое остается за НИПЗ в Бетесде. Он также согласился на то, что никакие сведения о конкретных работниках или постояльцах не будут сообщаться ни ему, ни кому-либо еще, а также, что я, как наблюдатель, не буду обязан вмешиваться в то, свидетелем чего стану. Он разрешил мне находиться в любой части больницы и на протяжении всего исследования пускал меня, куда я просил, с учтивостью, быстротой и исполнительностью, которые я никогда не забуду. Позднее доктор Уинифред Оверхолсер, суперинтендант больницы, просмотрел черновики моих статей и помог мне исправить грубые фактические ошибки, а также сделал полезное указание на то, что мне следует четко изложить свою точку зрения и метод. Во время проведения исследования Лаборатория исследований социальной среды, которой тогда руководил ее первый директор, Джон Клаузен, выплачивала мне зарплату, предоставляла секретарскую помощь, обеспечивала коллегиальную критику и вдохновляла меня на то, чтобы рассматривать больницу с точки зрения социолога, а не начинающего психиатра. Лаборатория и ее вышестоящая организация, НИПЗ, обладали правом допуска к печати, единственным известным мне следствием чего стала просьба заменить одно или два некорректных прилагательных.

Я хочу отметить, что эта свобода и возможность заниматься чистым исследованием были предоставлены мне одним государственным учреждением при финансовой поддержке другого государственного учреждения, причем обоим этим учреждениям приходилось действовать в явно непростой атмосфере Вашингтона, и это в то время, когда некоторые университеты в этой стране, традиционно выступающие бастионами свободных исследований, ограничили бы мои действия гораздо сильнее. За это я должен благодарить незашоренность и непредвзятость психиатров и социальных ученых, работающих на правительство.