Шрифт:
Она и правда была свободна отныне.
Однако с той поры в Розе будто умерло что-то. Жалость к себе, глубочайшее чувство вины уступило место полному безразличию ко всему. Ко всем. Она послушно делала, что говорят братья; под их диктовку написала несколько писем, обвиняющих Шмуэля во всем, в чем только можно; подтвердила то же полицейским чинам, привезенным к ней туда же, в ее комнату.
А потом был суд, хотя Роза даже не понимала, кого судили. Вероятно, ее саму за все ее прегрешения…
Однако она точно знала, что все то время, пока господин судья задает ей жестокие вопросы, в просторном, богато украшенном зале, в самом его центре, сидит он, Шмуэль. Знала, думала о нем, но так и не осмелилась даже глаза скосить в его сторону.
– Свидетель, вы подтверждаете, что Гутман состоял в любовной связи с убитой девицей Журавлевой?
«Значит, все-таки убитой…» – только сейчас и осознала Роза, не понимая толком, что по этому поводу чувствует.
– Свидетель! – прикрикнул господин судья. – Отвечайте на вопрос!
– Да, подтверждаю… – прошелестела Роза.
«Мне ее все-таки жаль… да, жаль, никто не заслуживает столь нелепой смерти…»
– Свидетель! Отвечайте на вопрос, не затягивайте заседание! – снова прикрикнул судья, а Роза, к своему ужасу, поняла, что не слышала второго его вопроса.
– Простите, господин судья… что вы спрашивали?..
По залу пошел неодобрительный гомон, и судья, будто вбивая гвозди в умирающее тело Розы, несколько раз ударил молоточком по дереву.
– Тишина в зале суда! Свидетель, я повторяю вопрос, вы подтверждаете, что в день убийства девицы Журавлевой Гутман отсутствовал без вести до самого вечера?
– Да, подтверждаю…
«Нужно взять себя в руки… нужно как-то пережить этот безумный день… Он смотрит на меня сейчас? Должно быть, смотрит…»
– Свидетель, вы подтверждаете, что видели следы от ногтей на щеке Гутмана в день убийства девицы Журавлевой?
– Да, подтверждаю…
– Громче, свидетель! Суд не слышит, что вы там шепчите!
– Подтверждаю… – Голос прозвучал чуть громче, однако все равно показался Розе жалким и писклявым.
– Свидетель, вы подтверждаете, что эти фотокарточки принадлежат Гутману?
«Он точно смотрит на меня! На кого же тут еще смотреть?» – Роза покусала губы, чтобы они сделались ярче.
– Какие фотокарточки? – искренне не поняла она.
– Соберитесь, свидетель, вы тянете время!
Лицо господина судьи пошло красными пятнами, а секретарь выложил перед ней пачку карточек. Вид белого, бесстыдно красивого тела смеющейся Журавлевой, тотчас обжег Розу. Поднял в ее душе такую же волну живой ярости, как и в тот, первый, раз.
– Конечно они принадлежат Гутману! Кому же еще! – в этот раз судье не понадобилось просить ее говорить громче. – Это он во всем виноват! Он! Он убил ее, я знаю!
Вот только посмотреть на Шмуэля у Розы все равно не хватило смелости…
Чем закончился суд она в тот раз не узнала. Братья увезли ее, едва отпустил господин судья. Снова ее заперли в комнате, и дни потекли еще медленней и безрадостней, чем прежде.
Одно лишь изменилось. Чем дальше, тем сильнее Роза начала верить, что все сказанное ею на суде – правда. Что Гутман ее обманул, что жениться хотел исключительно ради связей и денег батюшки. Что тайно вожделел все это время мерзавку Журавлеву и что, не добившись от нее желаемого, подло убил.
И что Роза, по сути, такая же жертва Шмуэля, как и Журавлева. Журавлева, хоть и мерзавка, никто ведь не осуждает ее больше? Вот и Розу не станут. Даже батюшка со временем начал ее жалеть и потихоньку разговаривать.
Быть жертвой оказалось куда выгоднее, чем быть кругом виноватой. Только так Роза и примирилась со всем тем безумием, в которое превратилась ее жизнь.
Глава 15. Кошкин
«25 кислева (21 ноября 1866 год) 11
11
Курсивом – примечания и переводы Александры Соболевой
Первый день Хануки (иудейский праздник света). Еще неделю назад сходила с ума из-за Шмуэля. Суд и весь этот ужас… должно быть, он меня теперь ненавидит. И пусть. Он виноват больше меня. Он совершил великий грех, убил Валентину Журавлеву. Теперь, сегодня, вижу это особенно ясно. Надеюсь и верю, что его накажут за все его грехи, за мучения Валентины и за мои. Усмирю в себе ненависть, не желаю сегодня думать о дурном.
На закате батюшка стал зажигать ханукию (светильник, что зажигают в течение восьми дней праздника Ханука), и – право, до сих пор не верится – он позволил мне быть со всеми. Я спустилась в большую комнату и вместе с матушкой читала «Леадлик нер шель ханука» («…зажигать ханукальную свечу»), а потом «Ше-аса нисим» («…сотворивший чудеса отцам нашим…»). Братья читать не стали. Зато Борис, старший брат, потом поцеловал меня и подарил кулек с шоколадом, как всегда дарил прежде. Как я плакала в тот вечер, как плакала…