– И, вы полагаете, она узнала кого-то из этой процессии? – насторожился Кошкин.

– Да! Я все выспросила у батюшки, объяснила, сколь это важно… и он нашел в приходской книге запись. От 5 ноября 1893. В этот день и впрямь были похороны а после и отпевание…

– Кого? – поторопил Кошкин.

Но Соболева резко замолчала, притихла. Робко обернулась к нему и молвила:

– Мы пришли…

Захоронение, если сравнивать с прочими могилами, было богатым. Ухоженная сосенка в углу и несколько розовых кустов – эти были не засохшими и не вымерзшими, а вполне живыми, багрово-алыми, с острыми, как иглы, шипами. Участок, обнесенным невысокой чугунной оградой, и два темно-серых гранитных памятника с золочеными буквами-именами.

«Глебов Сергей Андреевич» и «Глебов Сергей Сергеевич». Отец и сын?

– Так ваша матушка наткнулась на процессию похорон Глебова… – Кошкин потер лоб, еще не понимая, что это все значит.

– Да! – подхватила Соболева. – Похорон Глебова-сына. Сергея Сергеевича. Видите даты? 1878-1893. Пятнадцать лет, совсем мальчик. Господи, жалко-то как… – Соболева торопливо присела у памятника, чтобы убрать пожухлые листья. – Мама увидела в толпе знакомое лицо Сергея Андреевича, своего старого знакомца. И, разумеется, не могла его не поддержать в такой день. Даже все обиды, наверное, простила!

Сам Кошкин припомнил, что точного адреса дачи Сергея Глебова вдова Соболева никогда в дневниках не указывала. Но дача точно находилась на Черной речке и, вероятно, в Новой либо Старой деревне. А другого кладбища вблизи просто нет. Неужто все эти годы Глебов с семейством жил на той старой даче? Когда он успел обнищать, интересно? Ведь в шестидесятые годы слыл богачом…

– Может, и простила. Но, выходит, Глебов сказал вашей матери что-то такое, что перевернула ее жизнь с ног на голову – как она пишет.

– Выходит… – робко согласилась Александра Васильевна. – Или же ее просто потрясла смерть этого мальчика?

– Едва ли. Мальчика она не знала. Ведь она не была дружна с Глебовым и его семьей все эти годы? – Кошкин испытующе посмотрел на Соболеву – все ли она рассказала?

Девушка тотчас смутилась. Поднялась и отряхнула юбку.

– Нет, не была. По крайней мере, я об этом не знаю, а матушка… право, у нее столько тайн, оказывается, что теперь уж я ни за что поручиться не могу. Но о Глебове она никогда не упоминала. И, даже внимательно прочтя все ее дневники, я и предположить не могла, чтобы такой человек, как Сергей Глебов, женился бы и обзавелся семьей. Чего только не бывает… Даже вообразить не могу, что такого он мог сказать матушке на похоронах сына.

– Во время процессии ваша матушка могла увидеть не только Глебова, но и, скажем, господина Лезина. Или даже Гутмана, – предположил Кошкин. – Кто знает, может, старые товарищи дружили все эти годы.

– Да, могла… – рассеянно признала Соболева.

– С каторжником-Гутманом едва ли, – поторопился возразить сам себе Кошкин, – но вот Лезин… право, я бы навестил этого господина, покуда хотя бы он жив.

Ведь имя на втором памятнике красноречиво говорило о том, что Сергей Андреевич Глебов, тот самый знакомец вдовы Соболевой из дневников, вскорости ушел вслед за сыном. Он умер совсем недавно, судя по датам и месяца не прошло. Обычно на свежих могилах цветов – гора в человечески рост. Но погребение Глебова-отца было удивительно скромным. Засохшие гвоздички и те же розы, яркие и пышные. Да лампадка, кем-то заботливо зажженная не так давно – наверное служителями церкви…

А Соболева, будто его мысли подслушав, поспешила доложить:

– Ах да, совсем забыла, Степан Егорович! Батюшка сказал, что сюда, к Глебову, часто ходит женщина… пожилая, светловолосая… – Кошкин насторожился. Что еще за женщина? А Соболева рассеянно пожала плечами: – так он сказал.

– Жена, наверное, – предположил Воробьев, и Соболева, удивленно на него обернувшись, кивнула.

– Да, наверное жена… я не подумала об этом.

Воробьев, стоя у памятников, молчал, не проронил ни звука за все время, ибо ни фамилий этих, ни обстоятельств непростой юности погибшей вдовы попросту не знал. Но живой взгляд за стеклами очков подсказывал, что внемлет он каждому слову, и все подмечает. И позже, хоть Кошкин этого и не хотел, наверное придется рассказать ему подробности о дневниках.

А впрочем, может, он и подскажет что-то дельное.

август-ноябрь 1866

Господин Лезин, выходит, знал мужа Розы лучше, чем она сама: все получилось в точности, как он обещал. Наутро после памятного ужина с гостем-чужестранцем Шмуэль не вспомнил почти что ничего. Не помнил, почему Роза выставила его на ночь из комнат, не помнил причины ссоры, не помнил даже имени этого проклятого серба.

– Ты что же не помнишь и как… государя обещался убить? – чуть слышно, шепотом спросила Роза.

И увидела, как округлились глаза мужа – в ужасе:

– Я так сказал?..

Он сжал собственные виски пальцами, а потом, будто обессилив, сполз с дивана на пол. Обнял ноги Розы, уронил голову на ее колени:

– Вэй из мир, вэй, вэй… 7 – прошептал с болезненным стоном.

Шмуэль никогда не говорил на идише или иврите – только на хорошем правильном русском. Хотя нет, Роза припомнила, что в день их свадьбы, едва они вышли из церкви, Шмуэль крепко обнял ее и прошептал на самое ухо: «Ани мет алаих! 8 ». Прошептал горячо, страстно. Она без сомнения поверила тогда ему! Поверила и теперь.