Шрифт:
Девочка кивнула и Макс-Скоморох ей приз всучил – конфету:
– «Райский восторг», – и ржёт как лошадь, как сивый мерин:
– Честно-честно
стыдно вам
За проступки?
Там, та-дам…
Дети опять подпрыгивают, руки тянут, и Макс с ними руку тянет, прыгает, –прикалывается, он же типа Скоморох, ему типа положено. Злата делает вид, что слушает, каждому кивнёт, и конфету даст:
–Кто ещё какие проступки совершал,
Кто кого обидел?
Кто кому по носу дал,
А врал, что и не видел?
Это детям она такое говорит! Это первым-вторым классам! Я перестала фотографировать. Я наконец опомнилась. Я ВСЁ ПОНЯЛА! Тут и Злата обернулась, посмотрела на меня, мину скорчила, отвернулась, а дальше лицо рукавицами закрыла:
– Дедушка Мороз! Вот Скоморох, наш главный наиглавнейший глашатай, хочет о своём проступке сказать. («Главный глашатай» – почти как «главный прокурор», но я решила не уходить – Я ПРЕВРАТИЛАСЬ В СТАТУЮ).
А Деня, вместо того, чтобы прекратить стёб, кивнул повелительно– вроде Дэн вождь индейцев. Перепутал он роли: Дед Мороза и Вождя краснокожих!
– Я…– заблеял Макс, – я… побил девочку!
Я тут же среагировала: щёлкнула, судя по этой пятьдесят первой фотке в альбоме «нг11», которая у меня сейчас на Яндексе открыта.
– Побил девочку? Ай-яй-яй! – закачала головой Злата и скорбно сняла диадему.
– Да! Я побил девочку!
– Может она тебя побила, а ты сдачу дал?
– Н-е-е-т. Она меня толкнула, и я улетел. Летел… летел… В стену впечатался.
– Постой, Скоморох, – загремел Дэн. – Может это тебе померещилось?
– Да! Привиделось? – это Злата. (Я же говорю: Злата – дрянь.)
– Н-не знаю, – заканючил Макс.—Я в стену впечатался, очнулся, встрепенулся, кинулся и – сдачи дал. Девочку побил.
Дети стали смеяться над Максом, как он «встрепенулся». Он же всё показывал. Дурак, идиот.
– Что ты скажешь, Дедушка? Что будем с ним делать? Может быть, в детскую комнату милиции его сдать? – Злата надела диадему набекрень, косо-косо, и подмигнула мне. Дура, стервозина.
Дэн молчал. Стоял понуро. Отпустил посох, серебристый, в золотую спираль . Посох… падал, падал… Падал, падал… Падал. Упал? Не упал. Почти упал. Макс посох поймал, подцепил у паркета. Тут я посмотрела на пол, заметила, что паркет у меня под ногами весь поцарапанный. («Надо шкурить и лачить, занозу на таком паркете недолго получить», – так мне Дэн потом сказал).
Макс заблеял, давясь от смеха:
– Нет, дедушка, не отправляйте меня никуда! Вы не найдёте второго такого весельчака!
– Найдём дедушка, ещё как найдём, – сказала Злата.—Всё , Скоморох, твоя песенка спета. Ты под стражей. Эй, стража! Отрубить ему голову!
Гробовая тишина, дети – с открытыми ртами. Кто прыгал, так и остались в воздухе висеть…
А Дэн вдруг говорит:
– Никакой стражи. Не будем ради Нового года отправлять дело в милицию. Простим его, внученька, – и на меня все трое многозначительно посмотрели.
Сразу стало спокойно – все дети на паркет прилунились. Стоят, в мою сторону вслед за Дедушкой и Снегуркой обернулись…
Почему фотоаппараты на шею вешают? Чтобы они у вас из рук не выскользнули, когда вас унижают, припоминают дела давно минувших дней, на родителей намекают, так ещё интермедии разыгрывают! Я тогда поверила Дэну, что он не знал весь текст утренника. Но теперь сомневаюсь. Я никому теперь не верю! И вам советую не верить никому!
Я отдала Корнелию Сергеевичу камеру – он меня что-то спросил – я что-то ответила про живот… болит живот… Ничего… Всё нормально. Я ничего.
Блинчики, блинчики…
Выпекаем сладко
Блинчики, блинчики
Вот квашня, вот кадка.
Я шла по коридорам, высоко подняв голову. Поворот. Мимо входной двери и поста охраны, мимо уборщицы, мимо каких-то пятен-лиц вдоль стен и, дальше, мимо – кабинета директора.
Слёзы потекли из глаз – я ненавижу, я никогда не плачу. Поворот. Понеслась по лестнице (хорошо, что мама запрещает высокие каблуки), срывая снежинку с груди ( у нас все старшеклассники нацепляют на одежду снежинки – продаются в ТРЦ, перламутровый пенопласт, девятнадцать-девяносто девять)– блузка чуть треснула, будто взвизгнула от боли. От дырочки вниз повисла нитка. «Порвала блузку!» – я, рыдая, заперлась в туалете.