— Так вы теперь и стали равными — ему есть что тебе прощать, и как Ликк с этим справится, так и будет относиться к обидчице. Сможет ли сохранить любовь или нет… Очень сложный вопрос — многое в душе перевернуть надо. Хотя кому я это объясняю — сама мучаешься от подобного.

— Я говорю не про него, а про себя!

— Ты тоже стала с ним вровень — пыталась цинично опозорить человека, который рисковал ради тебя жизнью. Сама же видишь отношение к себе не только Ладомолиусов, но и отца — плохо думают. Верю, что раскаиваешься, но как донести своё раскаяние до других? Сложно будет! Ты теперь в положении Ликкарта! Много раз он просил прощения и словами, и делами доказывая, что изменился, а в результате сплошное недоверие. Что получается? Получается, вы на равных! Поняла, девочка? Равенство не только в хорошем, но и в плохом! Вот теперь и начинайте понимать друг друга, ощущая чужую боль собственной шкурой! Договаривайтесь или расходитесь в разные стороны, чтобы не мучить и не мучиться!

— Расходимся… — вздохнула Ирисия. — Смотреть ему в глаза я теперь не смогу.

— Ликк тоже не мог, но очень хотел быть рядом, поэтому и рискнул. Нужен ли он тебе, чтобы рисковать душевным покоем также — решай сама. Если не тянет — тогда лучше и не начинай!

— Я не знаю… Меня все и всегда добивались, но я никогда никого. Наоборот, отгонять назойливых ухажёров приходилось.

— Не знаешь — тоже не лезь. Разберёшься и решишь, как поступить.

— Спасибо за откровенность, дядюшка Жан… Только мне всё равно, тебя после всего прибить хочется.

— Что поделать! — рассмеялся присмер. — Доля служителей божиих такая: все хотят услышать уютненькую правду, но недовольны, что боги имеют свою!

Болтун и Заноза сидели на берегу пруда в беседке, ожидая пока важные гости уедут, и можно снова пройти за оцепление дворцовых гвардейцев.

— Как думаешь? Что там у них сейчас происходит? — спросила девушка Патлока.

— Переговоры ведут, значится. Похлеще рыночных торгуются почём мясо покупать и продавать. Токмо думаю, что выгоду Ладомолиусы большую поимеют.

— Это почему? Канган же самый главный и легко приказать всем может!

— А потому, Альда, что было бы всё просто, то не сорвались бы важные люди страны за город. Раз приехали, то им нужнее. Ежели я своим умишком понимаю, то ри Литария — тем более. Помяни моё слово, что три шкуры с кангана сдерёт, а четвёртую оставит, чтобы не очень расстраивался! Она ж за семью и, особенно, за сына спуску никому не даст!

— Она? Да, может. Эх… Как там наш хозяин? Привыкла к нему и переживаю.

— Он-то? Справится! Ридган умный и находчивый! Жаль расставаться с ним будет, когда всё закончится. Кормил душевно и слушал внимательно.

— Мне тоже жаль… — вздохнула Альда. — А я подала прошение, чтобы меня со службы отпустили. Ри Соггерт дал добро и сказал, что за подвиг по спасению эканганды в награду сохранит пожизненное жалование безопасника.

— О как! Надо и мне с Его Безгрешия стрясти чего-нибудь! Чем заниматься будешь?

— Портная Иргифия к себе берёт. Говорит, что учить бесплатно будет, и сделает из меня швею не хуже её.

— Вот и правильно! Хозяин «Сытого капитана» Билиц тоже часто про тебя расспрашивает и нахваливает. Неспроста это — такая помощница ему очень пригодилась бы.

— Не… Я к Иргифии. Хорошая она! Весёлая и очень тёплая! Даже дочкой несколько раз назвала. Меня с детства так никто не называл… А ты чем займёшься?

— Дык, известное дело! У богов забот много — найдут, куда Болтуна пристроить! Скучать, уж точно, не буду!

— Значит, больше никогда не встретимся? Жаль…

— Ты чего, девка, удумала?! — с жаром ответил Патлок. — В гости хаживать каждый день будем друг к дружке! Ты ж мне родная теперича! Кто ж тебя, дуру деревенскую, уму учить будет? Ещё надоесть успею, значится!

— Спасибо! — тепло обняла его девушка. — Сразу не так грустно стало!

— О! Смотри! Разъезжаются гости! Пора и нам к господам двигать!

Альда и Патлок резво вскочили со скамейки и пошли в сторону дома, о чём-то весело переговариваясь…

По прибытии на место нас высадили под присмотром настороженного конвоя со взведёнными арбалетами и ружьями. Тут же судно отчалило от пустынной пристани, и мы всей толпой угрюмо двинулись к местным жителям, ожидающим поодаль свеженьких узников Мрачных островов.

Подойдя к ним, остановились, настороженно рассматривая встречающих. Все в серых изодранных хламидах, наподобие наших, многие неприятно ухмыляются, взгляды злые, изучающие.

Впереди стоит мужик, разительно отличающийся своим прикидом — коричневая добротная ряса до самой земли, подпоясанная пёстрой верёвкой, а на плешивой голове обруч, явно золотой. Несмотря на небольшой рост, сразу становится понятно, что это местный «бугор» — уж больно властная морда. Да и канмерта Хирга Двуликого, каждый день появлявшийся в тюрьме графа Аргайла и вводивший в курс всего, именно так описывал местного жреца Гиргопа Бесцветного.