Полина подходит к ним ближе.

Не, малышка, ты конечно, чемпион, базара нет, но с бойцовской собакой, это точно не вариант.

Вылетаю из тачки.

— Полин!

Бросает на меня короткий взгляд.

Быстро иду к ним, пытаясь поймать суть разговора.

— Собаку отдал! — исподлобья смотрит Полина на того, что держит поводок.

— Слышь, пошла отсюда.

Ногой отодвигает унылую собачью морду за себя.

— Что происходит? — встаю рядом с ней.

Ловлю ее мандраж.

— Это твоя собака? — разворачиваю лицом к себе.

— Нет, это его собака. Но сейчас будет моя.

— Это рэкет, Малышкина, — шепчу ей.

— Это грин-пис-рэкет, — уточняет она.

Губы на мгновение уязвимо вздрагивают.

— Урод об неё окурок затушил.

Меня прошивает насквозь от этой ее уязвимости в моменте. Малышкина сердечная девочка… Дергая плечом, освобождается из моих рук и делает шаг к парню.

— Ясно! — дёргаю ее за рукав обратно. — Дай-ка я. Чувак, сколько стоит твоя собака?

Достаю портмоне.

— Не продаётся моя собака.

Вот не хотел сегодня курить, но надо. Прикуриваю сигарету.

— Двадцать.

— Иди нахрен, а?

Затягиваюсь глубоко-глубоко. До головокружения… Глаза закатываются от кайфа.

— Тридцать.

— Нет! — неуверенно.

— Тридцать пять, — достаю весь нал из кошелька. — Больше нет. Берешь, нет?

— Ну ладно… А нахрена? Она же старая.

Включаю камеру на телефоне, показываю бабки.

— Сделка купли-продажи пса… Как его?

— Буч.

— Буч. Тридцать пять штук.

Отдаю ему бабки. Забираю поводок. Передаю Малышкиной.

— Я бы сама справилась, — фырчит на меня Полина тихо.

Притягивает пса к себе.

— Ну, давай, — тяну руку пацану.

Он автоматически пожимает. Сжимаю со всей силы, глядя ему в глаза и раскуривая огонек пожарче, втыкаю ему в кисть.

С воплем дёргается! Держу…

— Ну чего визжишь? Буч даже не орал. Я думал не больно…

— Урод! — вырвавшись отлетает от меня.

Второй в шоке открыв рот смотрит на меня. Делает шаг в мою сторону.

Полина предупреждающе тормозит его толчком кроссовка в грудь, демонстрируя растяжку и решительность.

— Да не тормози его. Пусть подходит. Иди-иди сюда…

Но он чего-то передумал.

Пацаны переглядываются.

— Собаку отдал, урод! Я в ментовку напишу заяву!

— Неа. Я ее купил. И даже запись есть. И вот милая девочка — свидетель передачи бабла, — киваю на Малышкину.

Собака нервно и испуганно мечется.

— Пойдем, — киваю Полине на машину.

Чего мы будем с ней делать понятия не имею!

Открываю им дверь.

Уговорами усадив собаку в ноги. Полина садится сама и неожиданно закрывает ладонями глаза. Ее всю передергивает. Дыхание срывается.

Я ничего не говорю. Сам того же мнения…

Пёс едва слышно поскуливает.

— Буч… Буч… — глажу между ушами. — Не очкуй, дружище. Мы нормальные.

А взгляд у него осмысленный умный.

— Ну не прям, конечно, чтобы нормальные… — задумчиво добавляю я. — Ёбнутые, если уж быть честными. Но добрые… Плетью только меня пиздим. За здравие, так сказать.

На лбу у него — в шерсти седина. И правда пенсионер.

— Есть идеи — куда его?

— Нет. У отца аллергия на собак. Не могу домой… — убито.

— Ясно. Придумаем.

Наклоняется, обнимает его за шею, прижимаясь щекой между его ушами.

Буч недоверчиво косится. Словно спрашивая меня взглядом: что за нежности? она нормальная?..

— Ну ты давай пока без нежностей, ладно? Зашуганный же, психика того, мало ли чего ему приглючится.

Я ж и сам такой, так что точно знаю, что может.

— Да, — поднимается. — Еда есть какая-нибудь?

— Крекеры в бардачке.

Хозяйничает. Кормит псинку.

— Буч хороший… Хороший… Хороший мальчик…

— А Корниенко? — кошусь на нее я.

— А Корниенко… Корниенко ещё не определился, к сожалению.

— Не обещаю, что определюсь.

— Не обещаю, что это будет меня как-то касаться или волновать.

Вот так, да?

Злюсь я на тебя, Малышкина! Ну да ладно…

— Куда мы едем? — хмуро.

— Мы едем сейчас в салон. Нас будут шлифовать.