Мы с Варягом чувствуем себя неловко, как будто оба здесь лишние. Оба трудно сходимся с людьми, оба не очень жалуем большие компании, оба предпочитаем проводить время в одиночестве или в небольшом, тесном кругу. Но с общим праздником надо считаться. Тем более, я ведь сама хотела повеселиться — напоследок, попрощаться с детством, и без того давно убежавшим.

Неожиданно кто-то сзади обнимает за плечи холодными ладошками: оборачиваюсь и вижу светловолосую девочку из другого отряда, с которой не совсем познакомилась в тот день, когда случилась первая химическая атака. Это у нее тогда в отряде погиб Тимур, они были одноклассниками. Но я почему-то не успела — или не догадалась? — хотя бы спросить ее имя. Сегодня она очень мила: в простых узких джинсах и белой водолазке, повесила на шею пару рядов пушистой мишуры, надела перчатки в виде кошачьих лап и вставила в волосы жемчужные шпильки, очевидно, позаимствованные у кого-то из наставниц.

— Привет! С Новым годом, — я снимаю с руки одну из плетеных фенечек, красную с узелками, под цвет ее помады. Часы снова обжигают, как только браслет расстается с запястьем, но, вероятно, это просто от волнения. — Это тебе. На удачу.

— Спасибо, — девочка улыбается и тоже заливается краской: как все светловолосые, она легко краснеет. — Кстати, меня зовут Ма… Аврора. А тебя Тишина, я слышала. Про вас вся база говорила…

Варяг тихо присвистнул у меня за спиной, а я, наверное, не перестану сегодня удивляться.

— После вашего ночного рейда с наставником, — поясняет Аврора. Она чуть не проговорилась, скорее всего, по-настоящему ее зовут Маша или Марина. — Вами все восхищались. Конечно, понятно, что это мера санкции, но все равно… Вы уже получили один боевой выход и вернулись невредимыми. Ну, почти.

— Разве боевой выход…

— Засчитывается и первокурсникам, если они совершают вылазку, превышающую их опыт, — поясняет невесть откуда взявшийся Север. Он тоже сегодня выглядит сногсшибательно, в белоснежном костюме и с белыми волосами, собранными в растрепанный хвост. — Обычно очень мало кто в первый же месяц ухитряется получить ночное дежурство, но нас угораздило из-за вас с Сойкой. Впрочем, все обошлось, а мы стали на шаг ближе к высшей ступени.

Разговоры про высшую ступень меня немного смущают: наверняка ребятам ни о чем не известно, но все-таки хочется, чтобы это осталось тайной. Моим личным секретом, о котором я буду переживать в одиночестве.

Внезапно нас прерывает музыка: раньше она играла тихо, фоном для общих разговоров, пока Фауст настраивал подходящий плейлист, а теперь вдруг полилась из всех динамиков, как будто в залу незаметно вошел симфонический оркестр. Мне особенно приятно, что это не рэп, не всем известные песни с пустым набором слов, а что-то отдаленное похожее на классику. Конечно, я и рок люблю, но здесь, где все такие нарядные, смущенные, восторженные в ожидании чего-то нового, большого и светлого, для тяжелой и грустной музыки места нет. А вот для такой, звонкой, нежной, звенящей переливами, как хрусталем и осколками льда, — самое время. И все бы хорошо, если бы мои часы не ожили снова. Циферблат вздрагивает на запястье и показывают цифру 4. Опять! Ну что может случиться прямо в новогоднюю ночь?! Разве что потолок в общем зале обрушится!

— Можем начинать? — шелестит по рядам шепот. — Уже можно?

Я поспешно одергиваю рукав, чтобы не смотреть на часы каждые тридцать секунд, но забыть о них невозможно: они снова нагреваются и будто бы плотнее прижимаются к руке. Шлюз напротив елки — самый главный — распахивается, створки разъезжаются в стороны, и весь зал замирает, обернувшись ко входу, среди ребят и наставников снова струится изумленный шепот.

— Ничего себе…

— А я так и знал!

— Красивая какая…

Эти фразы назойливо вертятся и среди моих мыслей, и глядя на пришедших, я даже забываю о том, что собиралась сказать кому-нибудь из старших программистов про снова ожившие часы. Ветер и Мелисса немного опоздали и теперь появились на глазах у всех: нарядные, эффектные, неожиданно счастливые. И я могу поклясться, что хотя у Ветра и нет улыбки, его всегда спокойные серые глаза светятся тихой и теплой радостью. Поймав мой взгляд, он незаметно подмигивает, а потом бережно и в то же время уверенно берет под руку свою спутницу, и они вместе входят в круг. Его рука — у нее на талии, ее хрупкая ладонь — у него на плече, однако и теперь, на празднике, они не забывают о службе: у него проводной наушник подключен к связной коробке, связной браслет светится на запястье, у нее к ремню платья пристегнута карманная рация. Но даже невзирая на это, они смотрят друг на друга с такой нежностью, что всем вокруг от этого становится теплее.

Незнакомая мелодия сменяется знакомой: это уже классика, неизвестно откуда взявшаяся на базе, да еще и в плейлисте рокера-любителя Фауста. Играет вальс композитора Свиридова, в детстве мне мама часто включала его, особенно зимой. На глаза предательски наворачиваются слезы от таких тревожных, пронзительных и в то же время нежных и светлых нот. Как будто настоящая метель ворвалась в залу и подхватила, закружила всех, насквозь пронизанная темнотой, серебром снежинок и далеких колючих звезд. Не успеваю опомниться, как Варяг, по примеру старших, кладет руку мне на пояс, притягивает к себе и делает первый шаг. Мы кружимся, ускоряемся, круг вертится все быстрее, у меня перед глазами мелькают пестрые платья девушек, яркие огоньки гирлянд и шары на елке, белые рубашки мальчишек и наставников напоминают снег, а вальс все быстрее, быстрее… И в темноте чудится, что даже снег за окнами летит вертикально вверх, не желая портить нам праздник кислотой, даже если мы сейчас об этом не узнаем.

Мое сердце бьется в такт вальсу. Я быстро устала, но никто и не думает останавливаться. Мне все это нравится: легкое головокружение, сладковато-терпкий аромат одеколона, напоминающий о беззаботном детстве, запах мандаринов, корицы и хвои, отражение елки в герметичных окнах, музыка из далекого прошлого на базе, которая больше напоминает будущее… И то, что голубые глаза Варяга так близко, что он говорит мне что-то шепотом и сперва улыбается, а потом встревоженно заглядывает в лицо. И даже то, что пол уходит из-под ног, как в невесомости, и я как будто лечу, только не отпускает жжение на левом запястье, переходящее в резкую боль.

Вальс кружит, как настоящая метель, музыка все громче, только вокруг темно и я уже ничего не вижу. Или это весь зал слился в одну темноту, стал одной черной пустотой? Черные круги перед глазами — это лесная зимняя ночь, тихая и беззвездная? Но почему так резко сердце ухает куда-то вниз, и боль разрывает уже не только запястье, а пронизывает вдоль позвоночника, совсем как тогда, раньше? И почему нежные переливы вальса превращаются в одно сплошное гудение, больше похожее на вой сирены?

— Тиша! Тишина!