Мысль, так решительно гнавшая солдата быстрее встретиться с капитаном Мельниковым, враз обрывается. На смену ей приходит другая, трусливая: куда мне торопиться? Шпионы никуда не денутся.

Сразу за проходной Федора встретил лейтенант Козырев. Может, ему рассказать? — вспыхнула мысль. И тут же погасла: офицер глядел на него очень сердито.

— Выпили?! А я вас, Яковлев, как человека отпустил.

В казарме Козырев подозвал дежурного:

— Оставляю рядового Яковлева под вашу ответственность. Немедленно уложите его спать! Предупреждаю, Яковлев, не вздумайте скандалить.

...Глаза у Яковлева были закрыты, а сон ходил стороной. Ну, что же делать? Что делать? — сверлило мозг. Эх, будь что будет! Просплюсь и позвоню капитану Мельникову. Ну, где же я видел второго?.. А через секунду мысли витали в Ногинске, что под Москвой. Там прошло его незадачливое детство, там сбился с пути-дорожки.

...Началось все с несчастных часов «Победа». Забежал он как-то к однокласснику Славке Черемных. Федору тогда от роду чуть-чуть до пятнадцати не хватало. Пока Славка на кухне щи хлебал, Федор в комнате фотографии смотрел, они на комоде в рамках стояли. Глядь — часы на кружевном кружке лежат. Новенькие. Тикают потихоньку, будто сердечко где-то внутри вставлено. Да и взял-то Федор часики вначале подержать только. Потом припрятал: пошутить вздумал.

Чем больше дней проходило, тем сильней расставаться с часиками не хотелось. Припрятал Федор их в погребе, в резной шкатулке, которую отец еще до войны смастерил. Спустится в погреб, откроет шкатулку, а в ней в тряпице часики. Заведет пружину, прислонит к уху стеклышком и слушает. Тикают хорошо, да не свои. На руке не поносишь.

Кто знает, чем бы дело кончилось, если бы не снюхался Федор с Петькой Рогиным. Года на три он был старше Яковлева. Говорил вяло, с хрипотцой. Мальчишки его не на шутку побаивались.

Федор сам сейчас не в силах уразуметь, чем притянул его Петька. То ли своим властолюбивым поведением, то ли грубой силой, то ли блатными словечками, которых в Петькиной речи было, как мух на помойке, а скорей всего, во всяком случае так Федору казалось, зубом золотым справа в верхнем ряду. Здорово эта фикса шла Петьке. Так и сверкала во рту. Даже кличку Петька получил — Фиксатый!

Словом, многие ребята перед Петькой преклонялись. И как часто в таких случаях бывает, то, что мальчишка скроет от ближнего, тем может поделиться с сильным. Так случилось и с Федором. Однажды Яковлев не удержался и с восхищением сказал:

— Эх, мне бы такой зуб. Сколько за него отдал?

— Где тебе сосунку паршивому гроши взять? Сколько, еще спрашивает, — и Петька обидно щелкнул Федора по носу.

— А может, есть...

— Есть?.. Ха-ха! Сопля ты еще для таких денег.

Федору еще обидней показалось. Может, он и не хвастанул бы, но перед Фиксатым падать лицом в грязь не хотелось.

— Не веришь? Пойдем!

И Федор повел Рогина к погребу. Через несколько минут, озираясь по сторонам, подал ему завернутые в тряпку часы.

— Где взял? — грозно спросил Фиксатый. — Украл?

— Цс-с! — вырвалось у Федора. А Петька вдруг заржал:

— Послушай, цыпленок, ты мне начинаешь нравиться. — Рогин завернул часы в тряпочку и положил себе в карман. — Завтра реализуем. Гроши на бочку. Понял?

— А не обманешь?

— Ах, падло! За кого меня считаешь?

Фиксатый слово сдержал. Когда вызванный им Федор вышел на улицу, Петька стоял ухмыляясь. Карманы были чем-то набиты.

— Пойдем! — приказал Рогин.

Пошли. Прошли Глуховский парк, миновали стадион и через редкий лес высоких медностволых сосен вышли к небольшой поляне. Вокруг молодые кусты елей, а посреди, будто круглый стол, старый неровно спиленный пень. Рядом рыжий от бестравья овражек. В нем пустые консервные банки, бутылки, наскоро скомканная жирная газета. Это место, видимо, не раз было кем-то облюбовано.

Фиксатый достал из кармана бутылку водки, два сплющенных бумажных стаканчика и сверток с нарезанной колбасой.

— Чего стоишь? Падай! Часики обмоем.

Федор сел. Ловко орудуя ножом, Петька сорвал с бутылки залитую сургучом пробку, и водка забулькала в стаканчики.

— Хватай! — Фиксатый протянул Федору его стакан.

Федор со страхом глядел на водку. Глотку будто перехватило судорогой. Сглотнул слюну, корчась, стал пить. Но поперхнулся. В глотке зажгло, собачим лаем вырвался кашель. А Петька ржал.

— Загрызай, скорей, дура! — сунул Федору в рот колбасу.

Потом Яковлев почувствовал, что язык стал заплетаться. Внутри было горячо, появилась веселость, безразличие. Он даже расхрабрился еще выпить. Когда начал молоть чушь, Фиксатый достал сложенную сторублевку, развернул ее и мягко хруснул Федора по носу:

— На, получай свой пай, сосунок!

Какой ни пьяный, но Федор сообразил:

— Это и все? Скажи честно, сколько себе взял?

— Ах, гад ползучий. О шкуре думаешь? А про тех, кто сплавил, забыл? А это?.. — он показал на пень с недопитой бутылкой.