Пойти, поискать ведьмины камни среди золы, оставшейся от цирюльни? Но при самой мысли об этом Андрюсу стало тошно – да и утро скоро, нельзя ходить туда; как рассветёт – соседи увидят, донесут.

Вместо этого он направился к комнате дяди Кристиана.

Дядю он застал в постели – после вчерашнего происшествия Кристиан сильно переусердствовал с вином: потрясение от потери цирюльни просто так не прошло… Однако стоило только Андрюсу появиться на пороге, Кристиан подскочил, будто привидение увидел, сдёрнул с головы пузырь со льдом и отшвырнул в сторону. Его жена при виде Андрюса перекрестилась, в испуге метнулась к двери.

– Ага, воротился, вор, каторжанин! Небось, прирезать меня хочешь – мало тебе было имущество моё загубить, в нищету родственника загнать?!

Андрюс молчал, лишь глядел в распухшее, отёкшее после ночной попойки дядино лицо, мутные, белёсые глаза…

– Вон из нашего дома! – продолжал бесноваться Кристиан. – Убирайся сей же час, пока тебя в Разбойничий приказ не свели! Я уж и вчера хотел тебя поджигателем заявить – да только мать вашу пожалел!

– Сестре моей тоже из жалости лицо разбили? – спросил Андрюс. И не дав дяде ответить, он продолжал: – Крикните меня вором и поджигателем, если совести хватит; уж кому, как не вам знать, что я к цирюльне близко не подходил. Что я – враг себе?

– Тебе от меня что надо? – свистящим от ненависти голосом спросил Кристиан. – Кто это сделал, как не ты? Другому никому не нужно было мою цирюльню поджигать!

– А я говорил, что камни вам так просто не заполучить. Сегодня цирюльня сгорела, завтра – весь дом, и хорошо, если не с вами вместе.

Наступило молчание; Кристиан переводил глаза с Андрюса куда-то в угол и обратно.

– Ч-ч-то болтаешь-то? – дрогнувшим голосом переспросил он. – При чём здесь камни?

Андрюс наклонился к нему. Он приметил, что руки дяди были забинтованы – видно, получил несколько ожогов – значит, возможно…

– Камни, которые вы у меня из подушки вытащили да в цирюльне спрятали. Чаю, успели их вытащить из огня, да в доме спрятали, пока все на пожар бегали смотреть?

Кристиан не ответил, но по тому, как он испуганно и растерянно замигал и отвёл глаза, Андрюс понял, что удар попал в цель.

– Так я вам по-хорошему скажу, дядюшка. Мне этих камней не нужно, нам от них добра мало – но и вам они доброго не принесут. Коли не верите – ну, как знаете, а я вам правду сказал.

Андрюс стиснул зубы и повернулся, чтобы уйти. При воспоминании о разбитой скуле Ядвиги его дыхание тяжелело от гнева, и он опасался, что не справится с собой. Но перед ним человек – слабый, нетрезвый, ничтожный; он уже наказан и ещё больше наказан будет. Андрюс держал руку в кармане: изумруд, точно предостерегая, пульсировал знакомым теплом…

– Убирайся! – услышал Андрюс задушенный хрип за спиной. – Убирайся, чёртов разбойник, чтоб духу твоего тут не было!

– Уйду-уйду, не тревожьтесь. А всё-таки попомните, дядюшка, мои слова: не себя, так хоть отца и жену пожалейте, – не оборачиваясь, бросил Андрюс.

Выехали они ещё до света; Ядвига говорила, что ей стало лучше, хотя Андрюс догадывался, что сестра, как всегда, старается родных не пугать и не печалить. Иева с матерью плакали, слушая, как дядя, ещё больше разогретый вином, выкрикивает в окно ругательства, а отец в десятый раз спрашивает: «Где Катарина?» Собрались быстро – там и собирать-то было нечего; те немногие деньги, что нажили Андрюс и Ядвига, одежда, какая на них была, молитвенник, матушкины безделушки. А вот изумруды, похищенные дядей Кристианом, так у него и остались; думая об этом, Андрюс испытывал даже какое-то необъяснимое облегчение, точно сбросил с себя невидимый, но тяжкий груз.

Старую санную повозку и лошадь Андрюса заставил взять дед; за одну ночь он осунулся, постарел – из крепкого и властного хозяина превратился в дряхлого старика. Андрюсу было жаль его: ясно, что дед не мог не встать на сторону старшего сына, с которым всю жизнь жил вместе – а всё-таки доверие и привязанность к единственному внуку не дали ему до конца поверить, что он, Андрюс – вор, поджигатель. Но это означало признать, что худым он оказался отцом, вырастил сына-подлеца… Андрюс чувствовал, что старик отчаялся разобраться, махнул на всё рукой и предоставил событиям идти своим чередом.

– Спасибо, дедушка, вы нам худого не делали, приняли по-хорошему, – сказал ему Андрюс. – А вот дяде мы ко двору не пришлись – Бог ему судья. И цирюльни я не жёг, Христом-Богом клянусь, и соседи доказали – это дяде померещилось, перепутал меня с кем-то.

Дед вздохнул, поманил Андрюса за собой, опасливо оглянулся – отпер небольшой, кованый железом сундучок, вынул оттуда кожаный кошель – в нём звякнули серебряные монеты.

– Вот возьми, пятьдесят ефимков тут будет, Кристиан про них не знает. Жаден он стал сверх меры – ну да какой сын есть, такой есть. А это вот тебе, внуку моему, что могу… – старик смахнул слезу.

– Спаси Христос, дедушка, – только и сказал Андрюс.

Он торопился, как мог. Надо покинуть город, пока ещё окончательно не рассвело: не дай Бог, кто увидит его, узнает. Андрюс мрачно усмехнулся, подумав, что ему грозят обвинения в кражах, растрате, колдовстве, а теперь ещё и поджоге! На три виселицы хватит – тут уж не до шуток. Поэтому – скорее бежать за пределы города, но надо же при этом делать вид, что нечего его семье бояться, быть спокойным, уверенным.

Ещё пока собирались, укладывали в санную повозку сено, усаживали отца с матерью да Ядвигу, кутали их рогожей, чтоб не промокли под снегом – он напряжённо раздумывал, куда держать путь, покинув Смоленск. Ему упорно вспоминались рассказы хозяина, Степана Никитича, про его родной Псков – богатый русский торговый город. Это если ехать к северу, пожалуй, дней десять, а то и больше – Андрюс точно не знал, но надеялся выяснить у бывалых людей. Пока санный путь хорош, могли, пожалуй, и доехать – а там ведь скоро весна, дороги развезёт так, что и с четверной упряжкой застрянешь.