– Слава Богу, слава Богу, – сквозь слёзы говорила мать. – Мы с твоими сёстрами верить не хотели, даже дед говорил, мол, пусть малый сам за себя скажет – где был, что делал, – а ты пропал… Кристиан и сказал, что раз сбежал – значит, точно ты жёг…

– Вот я сам с ним поговорю, – голос Андрюса гневно дрогнул. У него после разговора с Гинтаре отчего-то исчез страх перед дядиными кознями – все эти дрязги стали казаться мелкими и суетными. – Поговорю, чтобы он вам более никаких мерзостей не плёл – а там и уйду, буду работать, деньгами вам помогать, чтобы жили спокойно…

– Так, хорошо, сыночек. Ты скажи ему, коли хочешь, что не виноват – а после все уйдём.

– Как так – все? – испугался Андрюс. – Вы-то здесь причём?

– А как Кристиан обвинил тебя в поджоге-то… Он нас всех собрал, сказал, что ты, мол, вор да поджигатель – а как ты домой вечером не пришёл, так надо тебя на розыск, а потом, когда найдут – в Разбойный приказ. И собрался идти заявлять. А Ядвига…

Андрюс помертвел. Ядвига в этом случае могла сделать только одно.

– Эх, дочка моя старшая, головушка горячая, – мать тихо зарыдала. – Она защищать тебя стала, сказала: ты ни в жизнь ничего чужого не возьмёшь, поджигать ни за что не будешь. Мол, он, Кристиан, сам вор, пакостник – тебе завидует, из дому выживает, перед дедом позорит! Кристиан ей молчать велел, а она – своё… Так побранились, что она его по морде бесстыжей, прости Господи… Он и приказал нам всем убираться из его дома сей же час! Да ещё сам её ударил, чтоб его руки проклятые отсохли! Отец твой с ним едва сам драться не полез, мы с Иевой насилу удержали…

– Сам прибью его! – Андрюс мрачно подумал, что и магия перстня, пожалуй, не понадобится. Да будь Кристиан хоть двадцать раз родич и дядя – никто не смеет поднимать руку на его сестёр!

– Нет, милый, нет, ради Христа! Не надо, не дай Бог, он озлится ещё больше, стражников кликнет, тебя и вправду сведут куда! Доказывай им потом… – мать готова была упасть на колени.

Андрюс глубоко вздохнул. Наверное, матушка права: жизни в этом доме для них больше нет – и не стоило подвергать себя излишней опасности, пугать родных ещё больше. И хотя руки у него так и чесались, он поклялся матушке, что дядю бить не станет.

Ну, а потом, рассказала мать, они с Иевой да Ядвигой ждали Андрюса всю ночь, так ждали, глаз не сомкнули, думали: вот-вот он придёт – и окажутся дядины слова подлым враньём. А он всё не шёл – Кристиан и радовался, у камина сидел, вино пил да приговаривал: сбежал, мол, ваш Андрюс, вор, колодник проклятый!

– Рано радовался, – мрачно усмехнулся Андрюс. – Ничего, я чаю, как увидит меня, так и сомлеет.

Мать вздрогнула от его слов, но возражать не стала.

– Ты, сыночек, пойди к сестре сейчас, – велела она. – Уж как Ядвига-то моя бедная тебя ждала, Кристиану в лицо смеялась. Ей тут хоть небеса разверзнутся, да голос оттуда раздастся – а она всё одно тебе поверит. Мы с Иевой и то усомнились, когда ты не пришёл – а Ядвига ни в какую.

Андрюс рванулся в их с сёстрами комнатушку, и лишь только вошёл – увидел распахнутые серые глаза на бледном, до смерти усталом лице старшей сестры. Так и не заснула в эту ночь… И первые слова Ядвиги были не о том, поджёг ли он дядину цирюльню – про это она и вспоминать не стала.

– Вернулся, наконец-то! Андрюс! Ничего с тобою вчера не случилось худого? А то я думала: не ровен час, хозяин твой догадался о ваших проделках! Предчувствие какое, не иначе…

– Он пока не догадался, Ядвига, но… В мастерскую мне больше нельзя, – Андрюс понимал, что сестру всё равно не обманешь – слишком хорошо она его знала.

Ядвига вздохнула.

– Это из-за Никиты твоего? Ну, раз так, то и Бог с ними. Уедем отсюда, в другом месте будем счастья искать.

– Ты скажи мне, что там, в цирюльне-то, случилось? – помолчав, спросил Андрюс. – Дядя Кристиан что вам говорил?

– А он, видишь… Он вчера, как вернулся с товаром – вроде мыло да эссенции какие-то заказчикам привёз – и сразу в цирюльню, только спросил, дома ли ты. Ну, узнал, что тебя нет, усмехнулся этак мерзко, и пошёл. В цирюльне побыл недолго – и вдруг, Матерь Божья, слышим мы: пожар! На соседней улице! Я про цирюльню и не думала, решила: может, дом какой горит. Там зарево чуть не до неба было – дядя сказал, как он вошёл, дверь сквозняком захлопнуло, он чувствует – дымом тянет… А там уже горит, уж двери в огне! Насилу он из окна выбрался, мало сам не сгорел. Там, на месте цирюльни-то, куча золы осталась – от нашего дома родного и то больше уцелело.

– А дядя что? Сам домой добрался, не ранен, не угорел?

– Сам… Пришёл, шатался, весь сажей перемазан… Кричал, что погиб, мол, разорён – ну и про тебя начал чушь говорить, – Ядвига махнула рукой. – Я вначале думала: ну, помутилось у человека в голове – чай, несчастье произошло, одумается. А он как сказал, что на тебя надо розыск устраивать, да в приказ отвести как вора и поджигателя – вот тут уж я не сдержалась…

На скуле Ядвиги виднелся свежий кровоподтёк; Андрюс стиснул зубы. Затем ему в голову пришло ещё кое-что.

– Соседи, что с цирюльней рядом живут, не говорили, кого рядом видели, когда пожар начался?

– То-то и оно, что никого, – ответила Ядвига. – Рядом булочник с женой, галантерейщица-вдова с дочерью; все сказали, что никто чужой вечером там не шлялся, даже собаки ни разу не залаяли. Будто цирюльня сама загорелась, чистое волшебство!

Андрюс подумал, что, кажется, догадался, какое там волшебство. Эх, знать бы раньше! Хотя, судя по словам Гинтаре, дядя вряд ли отделался бы легко – ну, хорошо хоть сам жив-здоров.