– Фары включил? – услышала я напряжённый мамин голос.

– Разберусь как-нибудь, – зло ответил отец и…

Всё произошло очень быстро. Визг тормозов и мамин крик. Неведомая страшная сила подхватила нашу машину и закрутила, с размахом ударяя о землю. Меня швыряло и било, а потом… Стало темно. Тихо…

Звук ворвался позже. Громкие, режущие слух голоса, кричавшие в темноте: «Она жива! Вызывай скорую!» Потом вернулось осязание: меня тянули, теребили. Казалось, какой-то сумасшедший подхватил меня и закружил в странном подобии вальса. Тошнило, и хотелось крикнуть, чтобы нелепый танец прекратился… Кричать почему-то не получалось, как и вдохнуть полной грудью. Словно кто-то изнутри решил перекрыть кислород. Дышать становилось всё больнее. Каждый глоток воздуха оказывался короче предыдущего, и лишь одна мысль билась в голове. Дышать!

Меня долго везли куда-то на каталке, белые лампы на потолке сливались в длинную светящуюся полосу.

Вдох как короткий всхлип. Вокруг люди в белых халатах, голоса их острым буравчиком врезаются в барабанные перепонки. «Прошу, потише…» – в промежутках между всхлипами-вдохами попыталась сказать я, но, присмотревшись к людям, вяло удивилась. Лиц у них не было, просто гладкие заготовки. Глаза, рты и носы плавали отдельно в воздухе. Жуткое и диковинное зрелище вызвало скручивающий приступ тошноты.

Белоснежная операционная и мощные прожекторы. Маска на лице и слова медсестры: «Дыши, девочка, сейчас клубничкой запахнет». Послушно вдохнув (точнее, всхлипнув), слушая разговоры врачей о том, какие сапоги купила Люба, я мимолётно успела возмутиться. Клубникой не пахло, а воняло жжёной резиной. И… провалилась в темноту.

Качели взлетали всё выше, даря ощущение счастья и свободы. Выше! Выше! Шло время, а качели не останавливались, продолжая раскачиваться сильнее. Чувство счастья прошло, появился страх, потом ужас…

– Пить… Пи-и-и-ить. – С трудом поняла, что это мой голос. Почувствовала прикосновение марли, смоченной водой, к губам. Вцепилась в мокрый кусочек зубами, жадно высасывая влагу.

– Ещё, – выдохнула я.

– Нет, девочка, много нельзя… Ты после наркоза. – Ласковые пальцы осторожно вынули выцеженный досуха кусочек из губ. Я открыла глаза. Мир вокруг продолжал раскачиваться и кружиться. Тошнило.

Много позже, случайно прочитав историю болезни, узнала об остановке сердца во время операции, о сотрясении мозга, многочисленных внутренних травмах, кровоизлиянии в лёгкое, переломе позвоночника, тяжёлом шоковом состоянии. А тогда…

Я пробыла в реанимации неделю. Чётко осознавала, что происходит вокруг, но не было желания реагировать на внешние раздражители. Зачем? Желала лежать в тишине вечно. Не хотелось ни есть, ни пить, не было эмоций. Словно вместо меня на белоснежных больничных простынях лежало чужое тело, а я равнодушно наблюдала за всем происходящим со стороны. Тяжёлое шоковое состояние. Неизвестно, сколько ещё я пробыла бы овощем, если бы не уловка докторов. Встревоженные тем, что мой организм не реагирует практически ни на что, врачи решили применить всё тот же шок.

Как-то утром, открыв глаза, я увидела вокруг несколько мужчин-врачей. Доктора стояли молча, внимательно разглядывая меня.

– Какая милая девочка, – произнёс один из них.

– Да… – протянул другой, – когда вырастет, будет красавицей…

Равнодушно отвела глаза. Вдруг, инстинктивно опустив взгляд на своё тело, поняла, что лежу абсолютно голая перед мужчинами! Осознание пронзило током. Молниеносно натянув одеяло по самые глаза, испуганно уставилась на врачей. В душе вспыхнула красная лампочка стыда и ужаса, я ощутила, что заливаюсь жарким румянцем. Зажмурилась в страхе.

– А вы, Сергей Иванович, говорите, никаких эмоций нет. Нормальная девочка с хорошей реакцией, – будничным голосом произнёс один из них. – Думаю, психиатрическая помощь не требуется. Переводите в обычную палату, – добавил он. Потрепав меня по голове, направился к выходу.

С этого момента началось моё выздоровление. Проснулся интерес к жизни, появился аппетит, стала общаться с окружающими людьми. После реанимации обычная палата показалась раем, даже несмотря на то, что из-за травмы позвоночника я была прикована к кровати на ближайшие три месяца. Несмотря на всю начитанность, я была обычным ребёнком, не понимающим, насколько это серьёзно. К счастью, спинной мозг не был повреждён, садиться, принимать пищу я могла самостоятельно. Единственное ограничение – запрет вставать и ходить.

Первое, что заинтересовало меня после возвращения ниоткуда, – судьба родителей. Доктора лгали долгое время, говоря, что папа и мама живы, но пока не могут навестить меня… Я поверила. Наверное, больше потому, что хотелось в это верить. Ведь видела: на все мои расспросы о родителях взрослые отводили глаза и тон их голосов становился фальшивым. А сделала из этого один вывод: травмы родителей намного серьёзнее моих. Между тем молодой организм быстро восстанавливался. Прогнозы врачей были очень оптимистичны.