Шрифт:
был с маленькой искры сомненья зажжён.
Я, бризом раздутый, цветной, вдохновлённый,
теперь раззадоренный пру на рожон.
Немного признавший багряное знамя,
насытив сознание, дух и язык,
сильней распаляя нетленное пламя,
бунтую и злю буржуазных владык.
Арену Ананяну
Новогоднее ожидание
На сливочно-винно-икорный обед,
без прелых, засохших, привычных продуктов,
вчера пригласил как заботливый дед
детей, их супругов и внучек, и внуков.
Сижу в ожидании светлой гурьбы,
детишек забавных и деток любимых,
с усталостью, будто бы после борьбы,
с пустым кошельком ожидая родимых.
Желаю веселья и пира с роднёй
и грежу, чтоб чаянья те оправдались.
Спешу, ведь я жажду цветной выходной,
и может, последние годы остались.
На старых часах двадцать три и одна.
И сердце тревожно уже поднывает.
Я жду с упоеньем дверного звонка!
Ведь Новый год только однажды бывает!
Сдавшиеся, но всё равно убитые
Округа, как красно-зелёная пашня,
как жидкая лава на рваном лугу,
от вида которой тошнотно и страшно,
как будто бы в дантовом, алом кругу.
Обзору очей поддаётся весь хаос.
Раскрытости мяса, грудин или ртов.
И веет молочный, забрызганный парус
над морем багряным, что без берегов.
Порубленный лес и погубленность судеб.
Чудовище тут задавало свой тон.
Темны, вездесущи казнённые сути.
А мухи заместо голодных ворон.
Густое смешение – воля анархий.
Бурлит затухание, клонится чад.
Погибли за спор пары веток монархий
три тысячи ранее живших солдат.
Кофе с новым мёдом
Рвота пчелиная, ставшая мёдом,
вновь подслащает кофейный настой,
радуя сластью, бывавшею в сотах,
и шоколадной, густою водой.
Ночь луноликая с ласковым бризом
дарит покой и стихи в тишине,
и, прикоснувшись к стеклу и карнизу,
в комнату вторглась и лезет ко мне.
Тишь лаконичная слуху отрадна.
Скрытый пейзаж стал приятней глазам.
Стало темно и стал город опрятным.
Старость кукушки пристыла к часам.
Время как будто бы остановилось.
Мягкое кресло почти обняло.
В сумраке многое сразу забылось.
Солнышко грёзы внутри проросло.
Створка окна осязаемо дышит.
Форточный вид, как забытый отсек.
Кажутся волнами старые крыши,
и между ними мой дом, как ковчег.
Словно индеец с сетями морщинок,
я обживаю промятый свой трон,
что между мебели и паутинок,
свитков обоев с обеих сторон.
Тьма опоясала и окаймила.
Пот просолил и просалил халат.
В жизни совсем не уютно, не мило,
и накопились бездарности дат.
Темь погасила оттенки и звуки,
небо завесив графитной парчой,