Шелка над нами качаются, послушные лёгкому ветру. Они — паруса иномирных кораблей, на которых мы прибыли когда-то на проклятую серую землю; они — тени былого, в которых нельзя различить сюжетов; они — пустые полотнища, которых я ещё могу коснуться своей кистью. В шелесте штор шёпот Бездны, и я его слышу.

— Завтра. Ты можешь разделить со мной завтра?

— Завтра? Могу.

— А если я спрошу завтра. Ты сможешь разделить со мной послезавтра?

— Ещё одно завтра? — она смеётся. — Могу.

Я улыбаюсь.

— Тогда я спрошу завтра. И в следующее завтра, и другое завтра, и то завтра, которое будет потом. Это и будет вечность, Сонали.

Она вздрагивает всем телом, в глазах её плещется страх, а прекрасные губы шепчут едва слышно:

— Это не будет вечностью.

— Я колдун, милая. Мы всё знаем о вечности.

Она только качает головой, а потом отбрасывает с лица локоны:

— Твои предки этого не одобрят.

Я дёрнулась, перевернулась на другой бок, — и картинка сменилась.

— Мои предки этого не одобрят.

Я хмурюсь.

— Почему?

Он морщится, как от зубной боли.

— Потому что ты Бишиг.

— Ну и что с того? Бишиги — Большой Род, я вхожу в Конклав, нам принадлежит солидный участок акватории, и мы…

— Вы превращаете людей в големов.

— Что? О Тьма, Нико, это глупые сказки. Големы — они из глины! Чаще всего с добавлением разных видов камня, бетона, арматуры и шарнирных конструкций.

Нико улыбается виновато, — это хорошо у него получается: у него подвижное лицо, и даже аккуратная борода не скрывает живой мимики. Я улыбаюсь ему в ответ и украдкой любуюсь.

— Ты же знаешь, как говорят.

— Много что говорят. Про вас даже в книгах пишут, будто это Сантос Сендагилея убил Последнего Короля, но это же не делает слухи правдой?

Он отводит взгляд, и я смягчаюсь.

— Я ведь не зову тебя сейчас в церковь. Это всего лишь праздник, я же даже не танцую. Что за дело твоим предкам, если мы просто придём вместе?

— Да зачем это? Тем более, что ты не танцуешь! Разве плохо, как сейчас?

А меня вдруг будто холодной водой окатывает.

— Тебе… тебе стыдно быть со мной?

— Бишиг, — он кривится, — ну зачем ты так? Конечно, я ничего такого не…

Нико совсем не умеет врать. Кровь бросается мне в лицо. Уши горят, а краска заливает, кажется, даже светлый скальп под ёжиком волос. Я подтягиваю одеяло подмышки, сажусь и бросаю чары в длинный ряд ламп над кроватью, — они отзываются электрическим треском и бьют в глаза.

— Уходи, — спокойно говорю я. Я вдруг ощущаю, что ужасно устала; руки тяжёлые, а голова холодная и мутная одновременно, как бывает, когда слишком засидишься в мастерской.

— Ну ты чего, из-за такой ерунды?..

— Пошёл вон. Собирай свои шмотки и выметайся.

— Бишиг, ты сдурела? Ночь на дворе!

— Вызовешь машину, на площади есть телефон.

Я — хорошая хозяйка. Я надеваю домашний халат и смотрю, как он, бросая на меня гневные взгляды, собирает по комнате бельё, а потом провожаю через весь дом и сонные дорожки. Жухлые листья оглушительно хрустят под ногами.

У калитки я смотрю ему в глаза. Чему-то во мне больно, но голос не дрожит:

— Я отзываю своё приглашение.

Той ночью мне ещё много что снилось: разрозненные, немые, бессвязно перетекающие друг в друга картины. Там была и моя отделённая рука, странно живая в тёмном церковном зале, и рывок горгульи, намотавшей мою косу на шипастый хвост, и чернёный кончик ножа, дрожащий у бледной мужской груди.

Если Ёши и знал, что я вижу его сны, — или сам смотрел мои, — он не намекнул на это ни словом. Он занимался какими-то своими таинственными делами в городе или запирался в мастерской, откуда иногда доносились звуки шлифовальной машины. В какой-то из дней на второй неделе нашего странного брака я обнаружила в супружеской спальне семейство резных зайцев: они сидели, деревянные и довольно грубо сделанные, внутри отключённой ванны. Один смешно сложил уши и к чему-то принюхивался, а другой лежал, уткнув нос в лапы и закрыв глаза.

Иногда меня подмывало спросить Ёши, где он пропадает и что делает, — в конце концов, я Старшая, мне положено знать такие вещи. Но всякий раз, когда мы виделись, это как-то не приходилось к слову. Мы встречались почти исключительно за ужином, где Ёши либо молчал, глядя куда-то в потолок, либо вёл с Ксанифом ни к чему не обязывающие разговоры об архитектуре. Ужин заканчивался короткой молитвой, после которой все торопливо расходились по разным углам особняка.

Меридит попыталась отчитать меня за то, что я «оставляю мужа без сладкого». Сладкое, судя по опыту брачной ночи, было весьма посредственное, как будто не малину перетёрли с сахаром, а паслён с песком, но сантимент был ясен; я примеряла на себя так и эдак роль достойной супруги, но она была мне очевидно не по размеру. То есть, я могу, наверное, зажмуриться и потерпеть, но ливины давние слова о проституции как-то подозрительно жгли собой голову.