Восток начал синеть. Карен решил дождаться темноты, надеясь увидеть хоть один огонёк. По заверениям дяди Саида, ночью при ясном небе огонь зажигалки виден за три мили. Но как ни вглядывался он во все четыре стороны горизонта, всюду открывалась совершенно безжизненная перспектива. Ни огня, ни света фонаря или автомобильной фары – ни одного намёка на обитаемость Карен не увидел.

Юна сидела на своей тощей сумке и, вероятно, дремала, потому что вздрогнула от прикосновения его руки.

– Идём? – полувопросительно зевнула она.

– Идём, – ответил Карен, решив не пугать её выводами из своих наблюдений.

По его прикидке до того места, где ему почудилась низина, было относительно недалеко – не более двух миль. Идти стало немного легче, но Карен знал, что эта лёгкость обманчива и что стоит через пару часов сделать привал – и силы покинут их.

Барханы стали меньше. Да, пожалуй, это уже не барханы, а дюны, верные признаки того, что впереди какое-то препятствие на пути безжалостных песков. Он не ошибся. Юна тоже почувствовала близость цели и зашагала быстрее, почти наступая Карену на пятки.

Внезапно в темноте нарисовались три пальмы, за ними ещё две. А за пальмами – акации, низенькие и толстые. Они дошли!

Но почему так тихо и темно? Почему не слышно запахов верблюдов и бензина, непременных спутников атмосферы оазисов? Где люди?

Юна тоже заподозрила что-то неладное. Впервые с начала совместного путешествия она взяла Карена за руку и, поминутно озираясь, стала легонько тянуть его назад.

– Может быть, это мираж? – громко шепнула она.

Миновав толстую акацию, они вдруг запнулись обо что-то большое и мягкое. Оказалось, это пальмовые листья. Неподалёку лежал ствол.

– Здесь должен быть колодец, и не один. Но искать его в темноте – бесполезная затея, – рассудительно произнёс Карен. – Лучше дождаться утра. Ты как, вытерпишь?

– Вытерплю, – совсем тихо ответила Юна и вдруг, прижавшись к нему, начала медленно сползать на землю.

Карен подхватил девочку и уложил на пальмовую подстилку. К счастью, по её влажным рукам и мокрому лбу он догадался, что с ней опять приключился обморок. В пустыне не самый горячий сезон, однако для белого ребёнка и такая не самая страшная жара – всё-таки жара. Да и прошли они за день немало, что-то около двадцати миль. Карену – пустяк; он одолевал и двадцать пять, ни разу не заходя в тень. И с таким же запасом воды. Вот только для Юны пустынный марафон оказался непомерным испытанием.

Она очнулась, когда Карен влил ей в рот несколько капель.

– Ну теперь придётся искать колодец, – будто извиняясь, неуверенно сказал он. – Ты перегрелась. Если тебя не напоить, может быть ещё хуже. А у нас осталось… три глотка.

– Нет. Я дотерплю, – слабым голосом ответила Юна и вцепилась в его руку. – Я сейчас ходить не могу. А оставаться одна боюсь. Дотерплю.

Через несколько минут она заснула. Карен долго сидел рядом. Иногда ему казалось, что Юна не дышит, и тогда он приникал ухом к самому её рту. Каждый раз он убеждался в том, что тревога напрасная, но уже через несколько минут вдруг снова наклонялся над девочкой и снова, поймав тепло её дыхания, возвращался на свой пальмовый лист.

Конечно, и он уснул незаметно для себя, с надеждой на то, что утро откроет тайну этого внезапно обезлюдевшего оазиса.

Его разбудил лёгкий толчок. Мобилизованное подсознание заставило Карена сразу вернуться в реальность, хотя спали они недолго.

– Что случилось? – спросил он, подняв голову.

– Ты слышишь? – голос Юны казался взволнованным. – Там кто-то плачет.

Этот плачущий вой трудно было спутать с чем-либо другим.

– Гиены. Правда, далеко от нас; где-то на южном крае, – мгновенно определил он.

– Они опасны?

– Да.

Ни о каком сне не могло быть больше речи. Часы показывали полпятого. Ночь была как всегда чёрная, но более тёплая, чем две предшествующие.

– Ветра нет. Надеюсь, нас они не учуют, – тихо произнёс Карен. – К тому же они опасны только тогда, когда их много. А пока, на слух, две. Но что они там делают?

Вдалеке опять послышался двухголосый вой, однако уже с нотками истерики. Юна прижалась к Карену и прошептала:

– Я сперва подумала, что это ребёнок. Но маленькие дети плачут по-другому. В их плаче нет зла. А здесь…

– Интересно, а почему я не услышал? У меня тоже чуткий сон.

– У тебя какое-нибудь оружие есть?

– Ножик. Складной, маленький. Я его всегда ношу с собой.

Карен укутал её пледом и обнял сзади. Иногда Юна пыталась что-то тихо петь или мычать, но её хватало ненадолго. Время от времени она проваливалась в неглубокий сон и тут же стряхивала его. Так они просидели до рассвета.

Карен всё-таки тоже заснул. При этом он не упал, а остался сидеть, по-прежнему обнимая укутанную в плед Юну. Утреннее солнце казалось почему-то неярким, будто поднималось в спрессованном воздухе.