Здесь в ходу были и другие наказания. Минула ночь, в которую Ира не заснула бы, даже если бы хотела, а наутро двое крепких молодчиков выволокли на свет кого-то из провинившихся. Несчастный выл, плакал и умолял о пощаде. Пока один тюремщик придерживал пленника за плечи, второй под гогот собравшейся толпы с размаху отрезал наказанному короткую жидкую косицу, швырнул её в пыль и принялся ножом сбривать ему бороду. Пленник отчаянно кричал. На сухую землю капала кровь.

Его отпустили живым, но он долго ещё стоял на коленях в пыли, сотрясаясь от рыданий. Потом кто-то из надзирателей прогнал его прочь. Хорошо было бы поменяться с ним местами. Волосы за свободу — смешная цена…

Другие пленники, что мужчины, что женщины, сторонились Иры. Тюремщики почему-то тоже. Это не было ни хорошо, ни плохо; всё равно так же безжалостно стягивала запястья верёвка и так же равнодушно глодал изнутри неотступный холод. Здесь кормили, и иногда даже хотелось задремать, пристроившись у торчащей из земли жердины. Порой, успокаивая себя, Ира кое-как цепляла связанными руками висящую на шее цепочку и гладила едва тёплый камешек; само собой, безрезультатно. Собственная неожиданная стойкость мучила её. Если хоть ненадолго потерять сознание, можно передохнуть от творящегося вокруг сумасшествия. Может, там, за гранью яви и сна, поджидает простой и понятный кошмар: безликие коридоры, или бесконечная лесная чаща, или просто кромешная тьма… Зачем-то Ира продолжала бодрствовать — или попросту не могла уже заставить себя уснуть. Наверное, на неё не польстилась бы сейчас даже самая захудалая нежить.

Солнце закатилось и взошло снова. Незваные гости явились в разгар жаркого дня. У столба кого-то били плетьми под довольный рокот толпы. Визитёры равнодушно прошли мимо, в душную полутьму барака. Ира, кажется, знала их. Прибытие этих людей не сулило ничего хорошего.

— У меня таких — половина закута, — стрекотал тюремщик, обводя широким жестом свои владения. — Вон колдун сидит — страх просто, доброго человека до смерти заклял. Вон ещё баба, та половину деревни со свету сжила. Бери, добрый господин, сгодятся!

— Благодарствуй, Хорь, те мне не надобны, — звучным голосом ответил шедший с ним рядом седоватый мужчина. — Ты давай, как договорено было…

— Как повелишь, добрый господин.

Они подошли совсем близко; над собой Ира различила смутно знакомые лица. Седой придирчиво её оглядел, повернулся к спутникам.

— Ну, что скажешь? Она?

— Она, — бесцветный голос тронул в душе какой-то неясный страх; Ира не сумела вспомнить, какой именно. — Дай-ка проверю…

Липкие пальцы цапнули её за горло, и холод навалился на Иру ледяной глыбой. Седой пинком отшвырнул паразита прочь.

— Убить хочешь, пёсий выродок?

— Убедиться, — прохрипел паразит, поднимаясь на ноги. Он держался нетвёрдо, пошатываясь, будто пьяный. — Она это. Точно тебе говорю.

Седой кивнул. Глухо звякнул металл — должно быть, монеты. Тюремщик развязал мешочек, вытряхнул золото на ладонь; и гости, и пленница перестали его интересовать.

— Забирай, Митар, — велел седой второму своему подручному, высокому, светловолосому. Тоже смутно знакомому.

Тот вытащил из-за пояса нож, легко вспорол верёвку на Ириных запястьях. Нельзя никуда идти с этими людьми! Ничего хорошего с ними не связано… Ира попыталась хотя бы отшатнуться, но, утратив опору, едва не упала на жухлую солому. Голос не подчинялся ей; вместо речи из горла вырвалось лишь невнятное мычание.

— Тише, девушка, — доверительно сказал ей седой. — Мы тебя не обидим.

Долговязый Митар не без труда подхватил её на руки. Только что она и мечтать не могла о том, чтобы оказаться подальше от пропахшего потом и нечистотами барака, а теперь дорого дала бы, чтобы здесь остаться.

Может, она провалилась-таки в болезненную дремоту, а может, опять позабыла, на каком она свете. Вокруг снова бревенчатые стены, но теперь вместо соломы на полу пёстрый коврик. От варева в расписной глиняной миске исходит пахнущий мясом пар. Здесь, кажется, тепло; в распахнутое окно льются косые солнечные лучи. Сидящий напротив человек внимательно наблюдает не то за гостьей, не то за пленницей.

— Вы не пугайтесь, — он старается говорить ласково, но выходит всё равно жутковато. — Мы знаем, кто вы. Жаль, что вам пришлось такое пережить; так нехорошо сошлись обстоятельства…

Что-то неприятно царапает память, но тут же бесследно растворяется в ароматном тумане. Похлёбка восхитительно пахнет; прозрачная поверхность покрыта золотистыми пятнышками масла. Хочется хотя бы погреть ладони о пузатую миску.

— Угощайтесь, — улыбается седой, подталкивая к Ире деревянную ложку. — Вам надо отдохнуть как следует. Местный… персонал поможет вам помыться, потом вы выспитесь, а потом мы поговорим. Хорошо?

В миске оказался процеженный бульон; это, наверное, правильно после нескольких дней впроголодь. После была огромная бадья с упоительно горячей водой и деловитая дородная горничная; женщина от души тёрла Ире спину и мыла волосы, сетуя на её худобу и оставленные верёвками синяки. Седой так и не вернулся, а за окном стремительно темнело. Ира выглянула наружу. До земли далеко; очевидно, здесь второй этаж, а то и выше, а под окнами — утоптанный пыльный двор. Горничная, уходя, задвинула с другой стороны тяжёлый дверной засов. Мучительный плен сменился тёплым и уютным.