– Ничуточки.

– Ну хоть так.

– Да, вот только… а вдруг этим дело не кончится? Вдруг у меня ещё что-то исчезнет?

– А вдруг и с нами будет то же самое? – испуганно спросил Мох.

Друзья торопливо обследовали себя с головы до ног: сначала проверили, на месте ли руки, ноги, пальцы, пятки и локти; потом заглянули под одежду и пощупали животы; затем каждый насчитал у себя по две коленки.

– У меня вроде всё в порядке, – объявил Вереск. – У вас тоже? Хорошо.

– Это дело очень серьёзное, нутром чую, – сказал Дождевик. – Скоро что-то изменится. Знать бы ещё что! Когда-то у меня уже бывало такое предчувствие – давным-давно, сотни кукушкиных лет назад.

– Ох, не надо нам перемен! – содрогнулся Мох. – Я хочу, чтобы всё оставалось по-прежнему. Всегда и на веки веков!

– Ты же знаешь, что так не бывает, – сказал Вереск. – Конечно, ты самый младший из нас, но всё-таки уже мог бы заметить, что мир постоянно меняется.

– Да, но… Мне не нравятся слишком резкие перемены, – сказал Мох. – И ещё перемены к худшему. Я люблю только те перемены, которые в лучшую сторону.

– Но ведь нельзя же заранее угадать, как оно всё обернётся, правда? – заметил Вереск. – Надо сперва посмотреть, чем дело кончится. Вспомни прошлый ледниковый период: сперва было тревожно, потом – жуть как скучно и холодно, но ведь в конце концов стало совсем неплохо.

– А ты что помнишь, Вереск? – спросил Дождевик. – Ну, про старые времена, ещё до людей, когда Пан назначил нас хранителями природы?

– Не так уж много, – признался Вереск. – Так, разные картинки, впечатления… Как обрывки сна.

Дождевик понимающе кивнул.

– А Мох тогда и вовсе был мальцом. Зато я всё помню до сих пор.

– И динозавров помнишь? – спросил Мох, восторженно округлив глаза.

– Ещё бы! Среди них встречались чудесные создания. И такие забавные! Брахиозавры, например. Вы не представляете, до чего они были смешные! А вот гигантозавры… к ним лучше было не подходить. Да и трицератопсам я не доверял. Но теперь ужасно скучаю по старым добрым археоптериксам, и по мохнатым мамонтам – они жили чуть позже, – и по зубрам, и по налимам, и по гагаркам – знаете, настоящим, большим. Ах да! И по тем чудесным синим бабочкам, которые куда-то пропали. Скучаю по всем живым тварям, которых больше нет в нашем Зелёном Мире. Даже по самым маленьким.

– А помнишь, как на земле появились люди? – спросил Мох.

– Ну на первых порах почти ничего не изменилось. А если изменилось, то я не заметил. Люди говорили на языке природы, жили точно так же, как все прочие существа, и плодились не так уж быстро. Тогда они нас не заботили. Взять жуков и прочих насекомых, например: ведь на свете их буквально тучи, да что с того? Даже когда люди научились возделывать землю, мы не забеспокоились. По правде говоря, нам нравились все эти новые местечки, которые они создавали: леса, посаженные ради древесины, живые изгороди, водоёмы…

– Да, я люблю красивые, густые изгороди, – сознался Мох.

– Я тоже, – поддакнул Вереск. – А кто не любит?

– Но теперь уже понятно: когда люди научились властвовать над природой, мы перестали быть её хранителями. Люди почувствовали себя хозяевами и принялись менять всё вокруг. А нам становилось всё трудней и трудней приглядывать за растениями и животными на своих участках. Теперь мы и сами живём как вольные дети природы. Жизнь-то, в общем, неплохая, но я скучаю по тем временам, когда занимался своим делом, понимаете?

– И я скучаю, – вздохнул Вереск. – У меня был отличный участок: лимонная роща, где водились дикие кабаны. Я её охранял и старался, чтобы там хватало места всем, кому нужен дом. Вы бы видели, какие славные полосатые детёныши появлялись на свет каждую весну! А как шелестела на ветру молодая листва!

– И что стало с твоей рощей? – спросил Дождевик. Он, конечно, знал, что произошло; но иногда надо давать друзьям возможность выговориться.

– Её срубили, чтобы сделать мебель, – сказал Вереск, утирая слёзы. – И тогда мне… мне пришлось уйти.

Оба слушателя сочувственно закивали. Они тоже могли бы порассказать о любимых местах, которые сохранились только в их памяти. Мох когда-то присматривал за диким лугом, а Дождевик – за мирной, сонной заводью.

– И что? Теперь люди – хранители природы? – спросил Мох.

Дождевик задумчиво насупил брови.

– Должно быть, такова воля Пана… хоть они, кажется, этого ещё не поняли.

Дождевик немного стеснялся своей прозрачной руки, поэтому Мох и Вереск впервые в жизни вышли к садовому народцу вдвоём. Они представились новеньким – стайке весёлых длиннохвостых попугаев, которые с недавних пор зачастили в сад, – поболтали с ласточками, что гнездились по соседству, и поздоровались с мышонком по имени Усач. Целых двести поколений его предков прожили свои коротенькие жизни под половицами дома номер пятьдесят два.

У всех гостей и обитателей сада наши друзья выспрашивали зимние новости и сплетни. Дело в том, что Мох старался сочинять баллады про каждый прошедший год. Баллада – это длинная песня, в которой рассказывается какая-нибудь история. Её можно петь, а можно просто читать, как стихи (и хорошо, потому что Мох, по правде говоря, поёт ужасно). Баллада – отличный способ сохранить в памяти всё, что произошло на Ясеневой улице с прошлого кукушкина лета. Обычно такие баллады нравились зверям и птицам – если, конечно, не рассказывали публике про их собственные тёмные делишки. Например, про то, как сойка Вертушка морочила голову сразу троим женихам, или про то, как местные белки съели все яйца в гнезде синицы.