– Уведите ее, – приказывает Гуук стоящим невдалеке воинам и продолжает кормить пса.

Это была не просто угроза. Уже светает, а Юна, постукивая зубами, сильнее кутается в тонкую ткань, выдернутую из-под посуды в углу повозки. Днем в степи прохладно, а ночью холодно настолько, что даже река тонким слоем льда покрывается. Юна трясётся от холода, дышит на ладони и уже не сомневается, что не доживёт до следующего вечера. После осмотра раны, ей приносят ячменную похлебку, хотя в паланкине ее кормили мясом и даже давали смоченные в мёде лепёшки. Она просит одеяльце у лекаря, но тот только качает головой. После еды, немного согревшись, девушка засыпает. Проснувшись, Юна понимает, что войска сделали привал. Она почти не чувствует ног, усиленно растирает их и внюхивается в умопомрачительный запах жареного мяса, идущий со стороны разведённых костров. Юна не знает, чего ей больше хочется – поесть жареного мяса или хотя бы на пару минут посидеть у костра и погреться. Она слышит заливистый смех девушек, обрывки разговоров воинов, доносимые до нее ветерком, и чувствует, как вновь тяжелеют веки. Пришедший под вечер осмотреть рану лекарь понимает, что у девушки жар, и незамедлительно докладывает об этом Гууку. Альфа приказывает перевести ее в свой шатёр и там оказать надлежащий уход.

Юна лежит под тремя одеялами, но трясется так, что ей кажется, это не она, а всё вокруг нее двигается. Ей всё так же невыносимо холодно, она будто лежит посередине заснеженного поля, а ее обнажённое тело ледяные ветра лижут. Юна долго смотрит на расписанный матерчатый потолок шатра и, так и не в силах понять, кто она и где, вновь отключается. Она бредит, всё время зовёт отца, лекарь вливает ей в рот настойки и, оставив так и не пришедшую в себя девушку, покидает шатёр господина. После ужина Гуук общается с войском, благодарит племя, встретившееся на пути, предводитель которого уступил ему свой шатёр, и уходит к себе отдохнуть перед завтрашней дорогой.

Гуук уже и забыл о своём дневном распоряжении, поэтому сперва удивляется, увидев торчащую из-под нескольких одеял чёрную макушку лежащей на разбросанных по ковру подушках строптивой девушки. Гуук проходит вглубь, снимает с себя доспехи и по одному расставляет оружие в углу. Только нож он оставляет в сапоге, потому что от этой девчонки можно ожидать что угодно, и подходит к ней. Он тянет одеяло немного вниз, открывая лицо девушки и, приложив ладонь к ее покрытому холодным потом лбу, понимает, что лекарь был прав.

– Невозможно упёртая, – качает головой альфа и снимает с девушки одеяла. Юна лежит в позе эмбриона спиной к нему и, бормоча что-то несвязное, дрожит. Гуук опускается на подушки рядом с ней, подтаскивает к себе только одно одеяло и, соединив его с меховой шкурой, накрывает их обоих. Он обхватывает девушку за живот и, притянув к себе, обнимает. Сильнее прижимает ее к себе, пытается дыханием согреть ее шею, но Юна всё равно дрожит. Гуук даже имени ее не спрашивал, но услышал от сына Джихёна и запомнил. Он пока не понимает, почему так много внимания ей уделяет, почему хочет, чтобы она, несмотря на свой гнусный язык, выздоровела, но то, что его к ней влечёт, не отрицает. Для Гуука эта девушка как диковинная игрушка, о которой он никогда не мечтал, но случайно найдя, отпускать не хочет. Тот, чьё имя ещё раньше него самого нагоняет чудовищный страх, кто привык к быстрой капитуляции и беспрекословному выполнению своих приказов, с открытым сопротивлением столкнулся, но впервые его ни на корню уничтожить, а наоборот, дров в этот огонь ненависти подбрасывать и пусть даже сам обожжётся, любоваться хочет. Несгибаемая, своевольная, упёртая. Гууку даже альфы так не сопротивлялись. Эта девушка сутки в повозке замерзала, но к Гууку никого не послала, не то чтобы сам пришла. А альфа ждал. Он всё на повозку поглядывал, когда же она свою гордость сожрёт, и как и все остальные к его ногам, моля о тепле приползёт. Она снова выиграла, она так и не попросила. Гуук сам ее забрал, и сам же теперь отогреть пытается, проклятую болезнь прогоняет. Он поглаживает ее впалый живот через рубашку, потом разворачивает лицом к себе и сильнее кутает в одеяло, надеясь, что та перестанет дрожать.

– Если умрёшь, с того света достану, – шепчет и горячим дыханием лицо обдувает.

– Отец, – бормочет Юна.

– Отныне я твой отец, брат, любовник, – поглаживает бледную щёку Гуук.

Он опускает палец к ее губам и медленно по ним проводит. Ее кукольное лицо подарено ей богами, притом никто из них своё время и талант на ней не сократил. Идеальный носик, словно высеченный из гранита, поражающие своей глубиной и лисьим вырезом глаза, губы цвета переспелой черешни, к которым так манит, что альфе приходится торговаться с собой, чтобы не наброситься на них в голодном поцелуе. Вкус того кровавого поцелуя после свадьбы всё ещё на губах, Гуук его с себя чужими губами стирал, не стёр. И сейчас не сдерживается, всё равно целует, нежно и мягко касается ее губ губами и сразу отстраняется, не желая провоцировать своего зверя. Смесь запаха переспелой сливы и костра создаёт безумный аромат, который, вдохнув, хочется ещё и ещё. Ему ничто не мешает разложить девушку тут и сейчас, но Гуук хочет большего, а не просто ее трахнуть. Он знает, что если девушка сама к нему потянется, сама себя подарит, то эти ощущения с просто сексом будет не сравнить, Гуук в ней захлебнётся. Он хочет, чтобы и Юна хотела. Эта дикая мысль не даёт покоя, и у него она впервые. Обычно Гууку плевать на чувства партнёра, он особо не церемонится, а тут никак. Эта девушка должна его целовать в ответ, должна зарываться тонкими пальчиками в его волосы, сама должен тянуться, и за собой на дно самой глубокой впадины манить, и Гуук нырнёт. Он пугается своей последней мысли, вновь ее обнимает, согревает, и дрожь понемногу отступает. Девушка теперь уже сама тянется к теплу, она приближается, удобнее в его руках располагается и шумно сопит в шею Гуука, вызывая у того улыбку. Альфа, убедившись, что Юне удобно, и сам засыпает.

Гуук просыпается до рассвета, опираясь на локоть, пару минут смотрит на мирно спящую девушку, на лице которой уже появился румянец, и вызывает дежурящего у шатра воина, чтобы перенести ее в паланкин.

Юне кажется, она за всю свою жизнь выспалась. Она потягивается на ковре, заваленном меховыми шкурами, и чувствует, как урчит живот. Она удивляется, что ее вернули обратно в паланкин, и, выглянув за полог, просит себе поесть. Вернувшись под одеяло, Юна вспоминает вчерашний сон. Ей приснилось, что она лежит на мягких перинах в обнимку с воином, который ее забрал из Мираса, и ей было безумно хорошо. Так хорошо, что одно воспоминание о сне, и у девушки по всему телу разливается сладкая истома. От альфы исходил невероятный жар и тепло, которыми он делился с ней. Юна в его руках нежилась, дышала забившимся в ноздри запахом костра, сама в нём сгорала, и ей настолько это нравилось, что пальцы на ногах поджимались. Даже сейчас от одних только воспоминаний о сне поджимаются.

Юна сама себя ругает и, отогнав неуместные мысли, бросается на принесённую миску с мясом и кувшин разбавленного с водой вина. Днём с руки снимают повязку – рана затягивается, и пальцы нормально двигаются. Оставшиеся пять дней она проводит в паланкине и радуется, что ее больше не вызывают. Гуука она видит мельком пару раз, когда выглядывает за полог. Один раз, только приподняв полог, Юна уже сталкивается с впившимся в ее паланкин взглядом чёрных глаз. Гуук взгляд сразу убирает, Юна моментально полог отпускает и до следующего дня не высовывается.

На подходе к Иблису Гуука встречает Арслан и его свита. Юна восхищенно смотрит на городские стены, которые в два раза выше стен Мираса, но настоящий восторг у нее вызывает сам город, по которому медленно двигается процессия. Основную часть войск Гуук распустил ещё до Иблиса, отправив отряды каждый в свой город. В Иблисе завораживающая архитектура, сады, утопающие в зелени, возвышающиеся над городом купола, на которых, переливаясь, играют лучи солнца. Все повстречавшие процессию в почтении склоняют голову и с громкими возгласами празднуют возвращение своего Дьявола. Когда процессия останавливается в ожидании открытия ворот, Юна понимает, что они дошли до дворца. Во двор дворца проходят только груженные награбленным и подаренным добром повозки, паланкины и сами хозяева.