Он был среднего роста и немного похож на связанного француза, сидевшего на диване. Одежда его, как у француза, была пропитана грязью. На левом виске зияла большая кровавая рана, и он был бледен и утомлен. Но взгляд его искрился бодростью, и заговорил он ясным, благозвучным голосом. Уж не он ли третий друг, так называемый профессор?

Конечно, он! Лишь только он вошел, француз и англичанин рванулись, пытаясь встать, и заговорили, перебивая друг друга, как торговки на рынке.

– Как вы изловчились, профессор, черт бы вас побрал! Это, пожалуй, самый эффектный трюк в области профессиональных розысков!

Француз прибавил:

– Я думал, профессор, что встреча на вилле Браччиано будет апогеем наших встреч. Оказалось, я ошибся. Но скажите мне, черт возьми, как вы нас нашли?

Тот, кого называли профессором, сделал жест, каким отклоняют ненужный подарок.

– Погодите, сейчас узнаете! Но сначала представьте меня обитателям этого дома.

Меня восхитила его изысканная вежливость.

Англичанин по желанию друга начал представление, но далеко не в том благовоспитанном тоне, каким высказано было пожелание.

– Вот язычник, курящий трубку. Ему принадлежит заведение. Два дня он меня морит голодом и вместо всякой пищи предлагает мне мою собственную голову в уксусе и прованском масле. Дама под покрывалом - его достойная сожаления супруга. Виды на будущее у нее не совсем совпадают с моими, но очень похожи. Пожилой господин, трясущийся, как порция желе, в этом доме на амплуа тестя. Любезный зять, обращаясь к нему, всякий раз называет его отцом сводников. Что касается вооруженных господ, можете сами понять, какова их роль в подобном учреждении.

Тот, кого называли профессором, провел рукой по волосам и сказал:

– Все это прозрачно, как хрусталь, и мне остается спросить вас об одном, милый Грэхэм: почему вы покинули "Финиковую пальму" и выбрали своим пребыванием именно это место?

Француз и англичанин переглянулись. Француз пожал плечами:

– О том же я спрашивал Грэхэма, и все, чего я добился, было: "Когда б я знал? Я сам не помню, как очутился на этом диване!"

Англичанин раздул щеки:

– А на вторую из ночей, проведенных мною на этом диване, сюда ввели Лавертисса. На вопрос, каким образом он сюда попал, Лавертисс ответил: "Кто знает? Я сам не помню, как я очнулся в колодце!"

– На диване! В колодце!
– сказал их друг.
– В сущности говоря...

Здесь прервал его Башир; он прислушивался к французской речи европейцев и жадно впивал ее звуки, как почва пьет влагу ливня.

– Здесь говорят много лишнего, - сказал он, - но напрасно я жду: никто не объяснит мне, кто последний посетитель и что привело его в мой дом!

Ему ответил марабу. Кожа его была темно-коричневая, словно кора усыхающей пальмы. И в глазах его полыхал тот самый огонь, каким должна вспыхнуть срубленная и зажженная старая пальма. Хриплым голосом он закричал:

– Ты хочешь знать, кого приютил ты под своей недостойной кровлей? Встань и смиренным поклоном приветствуй баловня звезд! Встань и приветствуй почтительно того, кто вышел невредимым из Чертова Купанья.

Башир перевел взгляд с марабу на третьего европейца с явным изумлением и некоторым беспокойством.

– Кто этот человек? Чего ему здесь надо?
– спросил он у марабу. Почему он ввалился к нам ночью? К чему эта болтовня о Чертовом Купанье? Пусть немедленно и подробно он расскажет свою историю.

Тот, кого называли профессором, ответил сам.

– От меня ждут рассказа?
– сказал он.- Впрочем, я мог это предвидеть. Очевидно, когда тебя вводят в арабское семейство, принято, сразу усевшись, начать плести рассказ, как в "Тысяче и одной ночи".

Здесь, заплетающимся языком, я вставил в разговор свое слово. Развязная и бодрая речь европейца вдохнула в меня невольную надежду. Я хотел объяснить ему, что мое собственное положение (а также Амины) ничуть не лучше положения его друзей.

– Господин, - сказал я, - ты говоришь о "Тысяче и одной ночи". Ты сам не знаешь, как метко ты угадал. Знай же, что та, кого ты видишь перед собой, - племянница моя Амина; она была законно выдана замуж за хозяина этого дома; знай же, что по несчастному стечению обстоятельств она вынуждена была спасать свою жизнь рассказами в течение тысячи, как ты изволил заметить, ночей... Да и не только себя она спасала, но и меня, настоящего поэта.

– Неужели?
– воскликнул тот, кого называли профессором.
– Любопытно, с каким упорством держатся на Востоке старые общественные навыки.