– Я уже познакомился с твоим колодцем, - сказал француз, - и знаю, что вода в нем достаточно грязная, как раз хороша, чтоб выпить за твое здоровье.

Лицо Башира стало пепельно-серым, но он овладел собой, смолчав и на этот раз. Потрясенный, я отдался моим мыслям. Есть ли надежда на спасение? Да, у нас оставалась одна-единственная надежда на неизвестного друга француза и англичанина, так называемого профессора, о котором они говорили прошлую ночь; надежда на то, что этот незнакомец найдет нас в неизвестном ему доме и потом, одинокий и безоружный, освободит от дикого зверя, окруженного кольцом хорошо вооруженных слуг. Нет, эту бессмысленную надежду нужно было бросить! Часы ползли. Я видел в окно, как плавно текли по небу звезды. В стихотворении, достойном Абуль Алаэль Маарри, я однажды сказал: "Звезды - песчинки в песочных часах Аллаха. Когда одна из них раз в тысячу тысяч лет гаснет, Аллах отсчитывает мгновение! Йя хасра! Мне казалось, что от встречи до встречи с глазами Башира протекала тысяча лет. Мне казалось, что тысячи тысяч лет прошли и песочные часы Аллаха вытекли, когда снова раздался голос Башира, сказавшего Амине:

– Ты надела на себя все свои драгоценности. Так и должна поступать обреченная смерти.

– Так я и думала,- кротко сказала Амина.

– Жалко лишь,-- сказал Башир,- что ты не можешь надеть на себя браслетов, колец и запястий, похищенных в моей семье двести лет назад. Перед ними то, что на тебе,- стеклярусные бусы странствующей бедуинки в сравнении с бриллиантами.

Он обратился к французу:

– С сокровищами исчез известный коврик. Вчера я готов был дать тебе свободу в обмен на ковер, в котором надеялся признать тот самый, пропавший. Если бы деду или прапрадеду моему ты предложил на выбор коврик и драгоценности - еще большой вопрос, к чему бы он склонился!

– Ara!
– сказал француз.- Поскольку ты в своей семье не являешься уродом, нужно думать, что они схватили бы и то и другое, а подателю этих ценностей всадили бы нож в спину.

– Язык твой как жало змеи, - сказал Башир.
– Еще до рассвета вода его остудит.

– А еще через несколько рассветов, - сказал француз, - местные власти вздернут тебя на пальму оазиса с лентой Почетного легиона на шее.

– Меня? Каким образом?
– сказал Башир.

– Вчера ночью ты меня заставил вытребовать запиской ковер из отеля. Предполагаю у персонала гостиницы лишь среднее умственное развитие. Но они ведь сообразили, что я жив и нахожусь в плену! Французским властям будет очень нетрудно найти мое местопребывание.

– Ты думаешь?
– сказал Башир.
– А если французские власти найдут тебя и твоего друга - найдут вас, допустим, живыми, - скажите, вы очень этому обрадуетесь?

– Конечно, - сказал француз.

Но мне, уж воспрянувшему духом, в голосе его послышалась какая-то неуверенность. Башир злорадно рассмеялся.

– Сегодня я навел о тебе справки у этих самых властей, - сказал он. (Ах, будь спокоен, друг мой, я сделал это с подобающей осторожностью.) И знаешь, какое у меня составилось впечатление?

– Нет, - сказал француз с смеющимся лицом (но улыбка его была, скорее, вызовом).

– По моим впечатлениям, если б власти, на которые ты так крепко надеешься, нашли тебя с твоим другом мертвыми, вряд ли они занялись бы выращиванием траурных лилий на вашей могиле. А если б они нашли тебя, его или третьего, исчезнувшего из гостиницы, здесь, у меня в плену, они бы вас, пожалуй, прихватили с собой. Но мне сдается, что в этом случае вы бы лишь променяли одно пленение на другое.

Он поглядел на европейцев, и глаза его вспыхнули, как у ящерицы. Француз еще раз усмехнулся:

– Ха-ха! Ты так думаешь? Ну хорошо, уступаю тебе власти: возможно, они не пожелают за нас мстить. Дарю тебе их.

– Ты очень щедр, - сказал Башир.- Что у тебя останется в запасе после такого подарка?

– Мой третий друг, которого ты не знаешь, - ответил француз.

В эту минуту снаружи послышался шум, и сердце мое встрепенулось в груди, как вспугнутая в чаще птица.

3

О ночь ночей, чем больше я думаю о том, что случилось в эти часы, тем труднее мне поверить в их действительность.

Услышав шорох на дворе, Башир кивнул вооруженному слуге. Тот вышел и, вернувшись, доложил о чем-то шепотом хозяину. Башир отдал новое приказание, и слуга опять исчез. Я дрожал от напряжения. Телохранитель вернулся в сопровождении двух мужчин.

Тот, кто шел впереди, разочаровал меня сразу. Он был из тех полоумных нищих-монахов, для которых нет других книг, кроме Корана. И поэзию они презирают, поскольку творцом ее не является Магомет (да славится его имя!).

Они проклинают пьющих другие напитки, кроме воды, надеются на райских гурий, а в земной жизни требуют целомудрия. Они отравлены предрассудками и воображают, что воздух кишит чертями и джиннами.

Таков был марабу, переступивший порог. Лицо его было смугло, как сжатое поле. Глаза горели фанатическим блеском, отвратительным для цивилизованных людей.

В дверях марабу закричал:

– Дорогу избраннику звезд! Дорогу тому, кто безнаказанно принял чертову ванну!

Подобной выходки и следовало ожидать от бешеного монаха.

Мимо него скользнул мой разочарованный взгляд. С какой стати пришло это чучело тревожить наши смертные часы? Зачем пустил его Башир? Но в эту минуту вошел европеец.