Она вышла из-за стола и пошла по рядам с книгами. Мы за ней. Дошли до какого-то закутка у пожарной двери. Там двумя высоченными стопками лежали книги: Достоевский «Преступление и наказание» и Горький «На дне». Я поморщился. Настасья Евгеньевна заметила это и тут же спросила:

– Не любишь классику?

– Не то чтобы не люблю. Просто конкретно этих, – начал я и поймал на себе осуждающий взгляд библиотекаря.

Она выглядела так, будто готова вот прямо сейчас начать читать мне лекцию о правильном чтении, о величии русской литературы и тому подобное. «Сейчас начнется, – подумал я. – Она, похоже, один в один – моя мама в этом плане. Да и чего ожидать?.. Библиотекарь же. Они, наверно, глотку все рвать готовы за этих писак. Как заведет шарманку про нравоучения – не отделаешься. И почему некоторым женщинам так нравится всех подряд переучивать?.. – Я представил, что вместо библиотекаря сейчас стоит моя мама и что бы она сказала. – Зря я вообще начал. Надо с этой темы быстренько съезжать».

– Это все, что надо унести? – реабилитировался я.

Слово «все» прозвучало даже как-то надменно. Будто это ерунда. Но это не ерунда. Книги толстые и их не мало. В один заход точно не управлюсь. Да что там в один. Даже в два – тяжко будет. Я же вам не Дуэйн Джонсон какой-нибудь.

– Да, все эти книги, – ответила Настасья и еще раз указала на них рукой.

Я быстро, не дожидаясь реакции библиотекаря, взял чуть больше половины первой стопки с Достоевским и пошел обратно между стеллажей.

У машины Настасья Евгеньевна меня догнала и любезно открыла багажник. Он у нее был чистый, видимо, заранее подготовленный. Только огнетушитель, маленькая аптечка и постеленное одеялко – ничего лишнего.

Остальные две партии я перетаскал так же быстро, чтоб не вступать больше в контакт с этой надоедливой и громкой библиотекарем. Уже начинало темнеть, когда мы, наконец, сели в машину и поехали в сторону школы.

– Достоевского, значит, не любишь? – сказала Настасья Евгеньевна.

– Если честно, да, – ответил я. – Мне не нравятся его герои.

– А что с ними?

– Слишком страдают.

– Как это, слишком? – усмехнулась она.

– Ну, они же просто лентяи. Сами создают себе проблемы – сами страдают, – ответил я. – По сути, могли бы свою жизнь поменять. То есть, – я запнулся, – они не сильные. Ноют и все.

– Интересное мнение, – еще шире улыбнулась она. – А ты, наверное, никогда не страдал? Сильно…

Я задумался и замолчал. А ведь и вправду. Как раз сейчас-то я и страдаю. При чем так же, как эти чертовы герои. Бессильно и лениво страдаю. В этот момент мне даже отвечать не захотелось. Стало от себя тошно.

– Страдание – это рост. Через муки люди развиваются. И герои Достоевского, в частности Раскольников, потом обретают покой.

Она была бесконечно права. И – надо же – меня это успокоило. Значит, будет все же покой! Будет счастье! Надо просто отстрадать.

– Много читаешь? – опять спросила она.

– Да так… Раньше читал от скуки.

– На остатки знаний от школьной программы твои отзывы не похожи.

И тут она была права. После расставания с Анжеликой я много читал. Читал, чтоб забыться. И Достоевский с его этим Раскольниковым попадался. Он меня тогда взбесил жутко, помню.

– Знаешь, я часто встречаю людей, как ты, – она на долю секунды отвернулась от дороги и бросила на меня взгляд. Я его поймал. – Прочитавших не то и не в то время, спроецировавших на себя и оставшихся недовольными. Но смысл произведений куда глубже. И его анализировать надо отстраненно.

– Отстраненно?

– Переживать героем, а не собой. Ведь автор показывает, как чувствует себя герой. А про тебя он угадать не может. Тем и отличается обычное прочтение от профессионального. Нужно уметь погружаться и уметь понимать.

Мы приехали. А ее слова меня задели. С первого знакомства, почти с первых фраз она умудрилась мне объяснить то, что меня мучило. Мучило в тайне от меня самого. Я не мог читать, не мог ничего смотреть с прошлых выходных. И не мог понять, почему. А она мне вот так взяла и объяснила. Когда я даже не спрашивал.

Мы зашли в школу: я, стопка книг и Настасья Евгеньевна. Я смиренно плелся за ней, пытаясь поймать равновесие и не уронить всю эту огромную кучу разом. В школе сейчас, похоже, был только вахтер. В коридорах стоял полумрак. Я шел позади метра на три-четыре, чтоб она смогла спокойно открыть класс и придержать дверь. Но тут с лестницы послышались очень быстрые громкие шаги. Как будто кто-то бежал, перепрыгивая ступеньки через одну. Этот кто-то промчался мимо меня, слегка задев, так, что я чуть не повалил книжную башню на пол. Промчался и остановился возле Настасьи Евгеньевны.

– Здравствуйте! – вскрикнула запыхавшаяся девочка. – У меня такая проблема… Я не смогу в конкурсе участвовать.

Она еще немного отдышалась, пока Настасья Евгеньевна спокойно подбирала ключ, как будто игнорируя все посторонние звуки. Я подошел ближе и увидел, что возле класса, тяжело и громко дыша, стояла Алиса. И почему-то даже не удивился. Было крайне логично увидеть ее здесь, в клубе для начинающих писателей. Она на секунду бросила на меня взгляд и опять с надеждой уставилась на учителя. Не узнала, наверно. Хотя встретить ее сейчас для меня было ожидаемо… Да, что уж там. Я этой встречи ждал. Мне же все это время хотелось ее увидеть, я о ней думал. Но это было из того же разряда, что и хотеть миллион. Вот ты его хочешь, думаешь о нем. Но в один момент берешь и выигрываешь. Настоящий миллион! Он был лишь в твоих мечтах, ты так этого хотел. И ни разу не думал о том, что будешь с ним делать. Просто хотел миллион, как факт, как вещь, чтоб поставить на полку и гордиться, что у тебя есть миллион. Но миллион – не вещь. И Алиса – не вещь. Да, первые несколько секунд ты рад и даже немного удивлен. А потом нужно что-то делать. И вот тут заключается проблема.