Поэтому брат потащил Селию в другую сторону, в не менее древний францисканский монастырь, на ходу наглядно объясняя, чем ранняя готика отличается от поздней, а францисканцы – от доминиканцев.

По правде говоря, и то и другое Селии было абсолютно до лампочки. Она бы лучше поспала подольше, а потом уже любовалась древней архитектурой из окна гостиничного ресторанчика, уплетая меренговый рулет с клубникой. Увы, Тобиас, вроде бы неглупый парень, буквально неделю назад с отличием окончивший колледж, совершенно не разбирался в потребностях двенадцатилетних девочек! С другой стороны, Селия не была избалована вниманием брата, поэтому в душе радовалась даже такому времяпрепровождению – хоть и скучному, но всё же совместному.

Если бы только он не был таким молчуном! Однако Тоб никогда не отличался говорливостью. В детстве, если верить маме, он мог за целый день не проронить ни слова, и гости, которые в ту пору в доме родителей вертелись толпами, нередко принимали его за глухонемого или даже психически отсталого. Слава богу, одна из нянь, – уже никто не помнил, которая именно, поскольку до рождения Селии мама с папой без передышки гастролировали по всему свету, и няни менялись вместе с городами и отелями, – так вот, одна из нянь догадалась подсунуть трёхлетнему ребёнку восковые мелки. С тех пор он рисовал, не переставая: в детстве карандашами да фломастерами, а когда подрос, взялся за акварель и масло; теперь вот решил освоить ещё и пастель…

Селия не сомневалась, что живопись Тобиас любит больше, чем отца, мать и сестру вместе взятых; только ради дедушки он мог на время забыть о рисовании. Но деда дети видели редко, последние десять лет он вообще не покидал свой дом. И то, что отец разрешил Селии на летних каникулах погостить в имении, мать почти без споров отпустила, а брат согласился её туда доставить – было просто чудом из чудес!

– Арселия, не отставай! – укоризненный возглас брата заставил её вздрогнуть.

Как и дедушка, Тоб всегда называл её полным именем, только в устах деда оно звучало благородно, даже горделиво, а у брата получалось скорее снисходительно. Вот и теперь он, гибкий и длинноногий, без малейшего страха балансировал на узком выступе скалы, нетерпеливо наблюдая сверху, как она неуклюже карабкается по камням.

В сущности, Тоба можно было понять. Мама уже полгода жила в Рио и в ближайшее время возвращаться не собиралась, наоборот, звала детей к себе. И когда в последний день учебного года выяснилось, что отцу необходимо остаться ещё на неделю в Барселоне, Тобиасу пришлось самому забирать сестру из пансиона в Швейцарии – престижной, дорогой и ужасно скучной школы для девочек. Теперь он вёз её в родовое гнездо, правда, не по прямой, а самыми окольными путями. Решив совместить приятное с полезным, а именно рисование на пленэре и образовательную экскурсию, он уже третий день таскал Селию по старинным замкам, соборам и прочим объектам культурного наследия. И девочка не возражала. Упиваясь столь редким вниманием брата, она была готова слушать хоть про архитектурные стили, хоть про монашеские ордены. Пусть говорит о чём угодно – лишь бы говорил, а она млела от ощущения, что у неё есть старший брат, который любит её и заботится о ней; а если вдруг случится что-то нехорошее, он обязательно её спасёт, никому в обиду не даст…

Однако он снова взялся за бумагу и карандаш! Мало того, что в монастыре она битый час ждала, пока Тобиас срисует обкрошившийся, едва заметный барельеф над аркой во внутреннем дворике, теша себя надеждой, что они сразу поедут дальше, поскольку любоваться здесь больше нечем. Так нет же, братец бросил машину на окраине Шваца и потащился через реку в горы – мол, оттуда наверняка совсем другой вид!

Может, вид и был «совсем другой», но менее скучным от этого он не стал. На взгляд Селии, разумеется. Тобиас же, наоборот, казался преисполнен вдохновения. Сначала он всё фотографировал: горы, реку, небо, замок и городок вдалеке. А потом уселся у подножья голой скалы, достал альбом для эскизов, который всегда носил с собой, и принялся тщательно зарисовывать панораму. Сидя рядом на корточках, Селия громко вздыхала, ёрзала, шуршала фантиками – увы, пустыми, поскольку конфеты были съедены ею ещё в монастыре – однако без толку: брат словно забыл о её существовании. В конце концов, её терпение лопнуло.

– И не надоело тебе, а, Тоб? – встав перед ним, деловито поинтересовалась Селия: когда мама начинала говорить таким тоном с папой, тот непременно сдавался. – Чем этот вид отличается от того, что ты вчера рисовал, да и позавчера?

– Не заслоняй мне солнце! – вполголоса буркнул Тобиас, не отрываясь от работы.

«Кажется, что-то подобное заявил один бомжующий мудрец, прогоняя Александра Великого от своей бочки!» – припомнила Селия исторический анекдот из учебника. Правда, история умалчивала, как Александр отреагировал на такое хамство; наверняка стерпел, раз уж его сам Аристотель воспитывал. Но Селию взрастили современной барышней, поэтому она терпеть не стала и капризно продолжила:

– Да нет тут никакого солнца! Сплошные облака, сейчас дождь пойдёт!

– Не пойдёт – ветер поднялся, чувствуешь? Вмиг разгонит тучи… – пробормотал Тоб, при этом его карандаш быстро-быстро скользил по бумаге, почти фотографически воссоздавая вид горных вершин впереди.

Селия вздохнула. Спорить было бесполезно: брат, в отличие от метеорологов, никогда не ошибался в прогнозе погоды. Собираясь в город в пасмурный день, мама всегда спрашивала у него, брать ей зонт или не брать, а папа как-то сказал, что в предсказаниях Тоб превзошёл даже деда.

– Я устала, есть хочу! – девочка попыталась зайти с другого бока.

В этот раз брат всё-таки поднял на неё свои ярко-синие, как у папы, глаза.

– Потерпи чуть-чуть, а? Хочу сделать ещё пару кадров, когда небо прояснится. А дома напишу маслом…

– Зачем тебе этот скучный пейзаж? – не отставала Селия. – Накопились излишки зелёной и серой краски?

– Вот увидишь, солнце даст совсем другой свет и появятся другие оттенки! Минут десять осталось подождать… Кстати, у меня в рюкзаке вроде есть ещё шоколадка. Возьми себе и погуляй здесь, только далеко не уходи! – и Тобиас опять склонился над рисунком.