Поиски в этих новых условиях под ногами жизненной тверди привели его через несколько лет на юридический факультет авиационного вуза, где впервые за пятьдесят один год он предстал перед аудиторией в непривычном для себя качестве, но быстро освоился и уже седьмой год сеял в юных непросвещенных умах семена уважения к своему государству, закону и праву, рассчитывая, что те прорастут и дадут полезные для общества всходы.

Соседи по дому, получив от него по телефону добро, явились к Субботину уже поздним вечером, и тот, уединившись с ними на кухне, выслушал их рассказ о болезни Ланцова, однако высказываться по поводу услышанного не стал, а предложил гостям чаю, и было неясно, поверил он им или нет, и Разумовский, отказавшись от угощения, осторожно спросил его:

– Считаете, что мы оба свихнулись?

– Да нет, почему же, чудес в нашей жизни хватает, – ушел от прямого ответа Субботин. – Только я по роду своей работы больше фактам верить привык, когда могу их лично пощупать, проверить и оценить.

Разочарованный его ответом Иннокентий Сергеевич лишь тяжко вздохнул и попросил помочь им хотя бы тогда до конца разобраться с возвращенными по их версии Голубковым украденными деньгами, и Субботин ответил, что сделать это несложно, поскольку один из беседовавших с Василием Васильевичем начальников – Денис Мухин – начинал свою службу в угрозыске под его руководством.

– Неплохой тогда парень был – толковый, порядочный. Сейчас не знаю, всякое разное о нем слышал, – объяснил он гостям и, взяв в руки мобильник, набрал номер «крестника».

В ходе их недолгого разговора он поинтересовался у обрадованного его звонку Дениса обстоятельствами гибели Лени, объяснив, что тот в свое время обманул его тещу, а когда они распрощались, поверг в уныние Разумовского, сообщив, что иной информации о пропавших деньгах у следствия нет.

Вернувшись выжатым, словно лимон, домой, Василий Васильевич прошел в свою комнату с одним лишь желанием завалиться спать, но заявившаяся к нему следом жена этому воспрепятствовала и, сунув ему в руку листок с какими-то цифрами, объявила, что нашла покупателя на квартиру.

– Деньги, естественно, пополам, это лучше, чем по суду делить, – деловито объяснила она.

– А жить-то где? – растерянно поинтересовался Ланцов.

– Дело твое. Я себе однокомнатную рядом с Игорем подыскала, а ты сам решай. Может, ты в Австрии жить захочешь.

Василий Васильевич бросил взгляд на листок с ее вычислениями, но вместо того, чтобы взорваться и изорвать его в клочья, он вдруг увидел в глазах этой близкой ему до недавнего времени женщины страх и растерянность и почувствовал жалость к ней. «Она же не виновата, что такой родилась, и вирус ее не берет, вот и мучается», – подумал он, после чего сказал Нине Петровне, что понимает ее и желает ей счастья.

С мыслями о своем ставшем совсем уже неопределенным будущем он улегся в постель и вскоре заснул, а под утро вновь встретился теперь уже лицом к лицу с преследовавшим его во сне старцем.

На этот раз тот под крики беснующейся толпы в сопровождении стражников вышел из церкви и направился к ожидавшей его в стороне карете, запряженной парой гнедых лошадей, и, продвигаясь по расчищенному для него стражей проходу, старик, проходя мимо стоявшего в первом ряду Ланцова, едва заметно ему кивнул и, как тому показалось, слегка улыбнулся, что в его положении арестанта выглядело странно и удивительно.

Старик тем временем подошел к карете, остановился возле нее и, придерживая рукой свою пышную бороду, поднял голову к сиявшему высоко в небе солнцу. Прикрыв от слепящих его лучей ладонью глаза, он негромко что-то сказал вслух, после чего один из его конвоиров распахнул дверцу кареты и помог осужденному забраться в нее и сесть.

«Что-то уж больно он радостный. Похоже, легко отделался», – глядя на тронувшуюся с места карету, сопровождаемую конной стражей, подумал Василий Васильевич, а когда та скрылась из виду в дорожной пыли, зрители успокоились и, подгоняемые стражниками, начали расходиться. Лишь он, не зная куда податься, оставался на месте, когда же на него грозно прикрикнули, решил для себя: «Надо в Осоки ехать. Наймусь там клуб сторожить».

С этой мыслью он и проснулся, как по будильнику ровно в семь, быстро поднялся с дивана и по привычке направился в ванную комнату, лишь там осознав, что спешить ему больше некуда. Не зная, чем бы себя занять, он, умывшись и выпив на кухне чаю, перебрался в гостиную и, отыскав в книжном шкафу принадлежащий жене сонник, принялся расшифровывать свое сновидение, но, несмотря на потраченное на это время, ничего о своем настоящем и будущем так и не выяснил.

С одной стороны увиденное им во сне яркое солнце сулило ему успехи в делах, а встреча со стариком долгую жизнь, но пышная борода того свидетельствовала об обратном и предвещала противостояние с враждебными силами, а толпа возле церкви – неприятности и несчастья. Внести хоть какую-то ясность могла приснившаяся ему дорога. Плохая и каменистая предвещала беду, а ровная и мощеная вела к удаче, но качество полотна той пыльной дороги он вспомнить, как ни старался, не мог, зато отлично запомнил увезшую карету старика, но отыскал на сорок шестой странице книги только «карету скорой помощи».

Пока Ланцов маялся от безделья, Иннокентий Сергеевич уже с шести утра бодрствовал, вызванный в клинику на экстренную сверхсложную операцию, и через несколько часов по ее завершении в отличном расположение духа покинул операционную и удалился на отдых, а переведя в кабинете дух, отправился по делам отделения к Тищенко и застал того, упаковывавшим в кабинете вещи.

– Неужели уволили? – поразился Разумовский увиденному, и Тищенко, сохраняя внешне спокойствие, рассказал о вчерашнем вечером вызове в комитет по здравоохранению, где ему объявили о расторжении с ним досрочно трудового контракта в связи с его возрастом и утратой доверия.