– Вы зла, Иннокентий Сергеевич, на меня не держите, – вроде как извиняясь перед ним, сказал Тищенко. – Не я этот порядок установил.

– Однако плодами его без зазрения совести пользуетесь, – продолжая писать, урезонил его Разумовский. – Так что не обманывайте себя напрасно.

Тищенко промолчал, Разумовский же удержаться не смог и дал ему напоследок совет – назначить вместо себя всецело уважающего этот порядок Давида Гогия, после чего положил перед ним заявление, поднялся и с гордо поднятой головой направился к выходу.

Прогуливаясь поздно вечером во дворе со своим ротвейлером и продолжая заочный спор с Тищенко, он увидел вышедшего из-под арки дома ненавистного ему начальника ЖЭКа и первым его желанием было скомандовать псу «фас», но подавив в себе искушение, он развернулся и пошел в обратную сторону, однако Ланцов догнал его, поздоровался и, как ни в чем не бывало, справился об исправности отремонтированного сантехником крана.

Стерпеть это Иннокентий Сергеевич уже не смог и обрушился на пустившего под откос его жизнь соседа с гневными обвинениями, припомнив ему заодно и явившегося на ночь глядя пьяным сантехника. Ланцов все это стоически перенес, возмутился несправедливому его увольнению, обругал коррумпированную насквозь медицину, однако вины своей не признал и все претензии в свой адрес отверг.

Всю последующую неделю в ожидании приказа об увольнении Разумовский был занят поиском нового места работы, а когда в понедельник ему позвонила утром секретарша завклиникой и попросила приехать, надел парадный костюм с ярким галстуком и отправился в кадры, но приехав туда и узнав, что приказа не существует, а его заявление забрал себе еще в пятницу Тищенко, пошел к нему за подробными разъяснениями.

Семена Ильича он застал в своем кабинете сидящим в кресле возле окна и пребывавшим, судя по осунувшемуся его лицу и помятому виду, не в лучшей физической форме, а в помещении было сильно накурено, хотя тот давно уже распрощался с этой вредной привычкой, и в голове Разумовского мелькнула шальная мысль: «Неужели все-таки заразился».

Повернувшись к нему, Тищенко закурил сигарету, а после, предвосхищая вопрос подчиненного, объявил ему, что приказа об увольнении нет и не будет, так как считает его превосходным хирургом и прекрасным руководителем, и, махнув рукой в сторону двери, устало сказал:

– Так что ступайте к себе и работайте, вас больные на отделении заждались.

– Но я как прежде уже не смогу, – пытаясь осмыслить услышанное, пояснил ему Разумовский. – И вы это прекрасно знаете.

Тищенко сделал затяжку и по не понятной пока еще до конца причине закашлялся, а затем, загасив сигарету в стоявшей на подоконнике пепельнице, сказал ему без всякого сожаления:

– И я теперь не смогу, а следовательно, мы с вами в одной упряжке.

Сомнения в том, что он инфицирован, отпали после сказанного им уже окончательно, но вместо восторга и торжества по этому поводу Иннокентий Сергеевич вдруг почувствовал жалость и сострадание к этому сделавшему много полезного в своей жизни заслуженному врачу.

– Пусть вас это не удивляет, – стал объяснять ему Тищенко. – Я ведь все эти дни много думал о нашем последнем споре и пришел к заключению, что во многом вы были правы. И далось мне это решение, как вы понимаете, совсем нелегко.

– Еще как понимаю! – вырвалось у Разумовского, и реплика эта не ускользнула от слуха многоопытного врача, и тот, глядя ему в глаза, моментально отреагировал:

– Вот значит как… И давно это с вами?

– Не очень, – не устояв перед его пронзительным взглядом, признался Иннокентий Сергеевич.

– Диагностировать пробовали? – оживился Семен Ильич, и осмелевший вконец Разумовский начал рассказывать ему о выявленных им симптомах болезни, своих исследованиях и сделанных выводах, но о Ланцове не проронил ни слова.

Тищенко слушал его, не перебивая, и иногда в знак согласия кивал головой и только, когда Иннокентий Сегеевич завершил свой доклад, высказал собственное суждение:

– У меня как у человека глубоко верующего есть этому свое объяснение. Полагаю, что эта болезнь нам с вами в наказание за измену врачебному долгу ниспослана, и это, думаю, справедливо. Но Господь милосерден и дает нам одновременно возможность исправить свои ошибки, загладить перед людьми вину и облегчить свою участь. К чему все это приведет, не знаю, время покажет, но я, видит Бог, ничуть не жалею.

«А я так очень жалею. Вера верой, а семью кормить надо», – подумал Иннокентий Сергеевич, а вслух поинтересовался, как к его новому стилю работы отнесется горздрав.

– А вы как думаете? – усмехнулся Семен Ильич и в очередной раз закурил, после чего сам же себе и ответил:

– Уволят, на пенсию буду жить. А если хватать не будет, газетами пойду торговать.

Разумовский попросил у него извинения за свое возмутительное недавнее поведение, но Тищенко лишь отмахнулся.

– Идите, голубчик, врачуйте, коль клятву нашу еще не забыли. – Улыбка скрасила его осунувшееся лицо. – А кто кого заразил, не имеет уже значения.