Я вошёл в подъезд и поморщился от затхлого запаха старого тряпья и ещё чего-то. Почти как у Коляна. Неужели здесь так было всегда? Сверху зашумел лифт, хотя я не успел вызвать его. Двери открылись.

Поповкин! Мать его, и что ему, пенсионеру, не спится в такой час?!

– Здравствуйте, молодой человек, здравствуйте, – по широкому лицу расползлась трещина улыбки. Её нельзя было назвать радостной, а вот злорадной – вполне. Я молча обошёл соседа, не спуская с него глаз, и стал подниматься наверх по ступенькам. Какой-то там восьмой этаж для меня вообще не проблема. А вот этот старый валенок уже не осилит.

– Вы не переживайте, всё будет хорошо! – крикнул мне вдогонку Поповкин, отвернулся и не торопясь направился к выходу. Фиг разберёт, что в голове у этих шизофреников.

Я буквально взлетел по ступенькам до двери своей квартиры и провернул ключ: два оборота, Катька всегда так закрывает. Должна быть дома. На часах ещё и восьми нет.

Уже в коридоре я почувствовал неладное. Квартира встретила меня молчанием и пустотой. Что не так? Я огляделся: этажерка для обуви, которую почти всю занимали Катькины туфли – пуста. Пальто на вешалке тоже нет. Не разуваясь, побежал в комнату: так и есть! Диван сложен и застелен покрывалом, Катьки нет, и как-то непривычно светло. Подоконник! Пустой подоконник! Она забрала все свои орхидеи и диван сложила. Действительно, если мне спать одному, зачем теперь раскладывать.

Некоторое время я смотрел через стекло на серое небо и раздолбанные многоэтажки, утопавшие в зелени. Потом пошёл на кухню: там, придавленный магнитами к холодильнику, висел портрет Фиолетового. Только волосы почему-то чёрные и короткие. А так Катька уловила всё верно: и фриковатый кожаный прикид, и руки с огромным когтями, раздирающие пространство, и хищное выражение лица. Но не может ведь она и вправду нарисовать Фиолетового? Неужели приснился после моих рассказов? Я снял листок с холодильника. На обратной стороне обнаружилась прощальная записка.

Катька так и не определилась, изменяю я ей или у меня проблемы с наркотиками, поэтому смешала всё в кучу, закончив тем, что я конченый эгоист и трус, убежавший вместо ответа к отцу.

Вот спасибо!

Я скомкал листок, потом развернул и снова посмотрел на Фиолетового. И тут до меня дошло. Так это она мой портрет нарисовала! Только краску для глаз совсем уж ядрёную подобрала. Ну, тогда всё очень плохо. Снова скомкал рисунок и открыл дверцу под мойкой, чтобы выкинуть. На дне пустого мусорного ведра что-то блеснуло. Я наклонился, чтобы рассмотреть поближе: на дне лежал блистер с двумя ярко-зелёными линзами. Не распакованные. Выкинула. Это хуже, чем рисунок. Это вообще конец. Ситуация безнадёжна.

Я сел на диван, достал смартфон и, непонятно на что надеясь, набрал Катьку.

– Аппарат абонента выключен или…

Ясно.

На автомате потыкав смартфон, я зашёл в чат. Там разгорелся холивар по поводу того, забрал я светимость на самом деле или всё же нет. Вадим считал, что она должна охраняться, а Лея писала, что вовсе необязательно. Колян ничего не писал. Конечно, к часу в лучшем случае проснётся. Я рассказал о своём приподнятом настроении и тонусе, встав на сторону Леи, и закрыл чат. Радости и силы после Катькиного послания поубавилось, но идти на работу все равно было надо. Данилыч теперь ждёт, что я отдохнул и начну разгребать завалы с новой силой

Перед выходом я вспомнил про маску Бориса, нашёл её за диваном, упаковал обратно в коробку и запихал в пакет к орхидее. Едва заметный запах ванили пощекотал нос.

– Куда ж тебя девать-то теперь? – спросил я у цветка. У меня такая капризная радость точно сдохнет.

Перед выходом я достал заначку сигарет из шкафа на балконе. Теперь придерживаться запрета не было никакой необходимости.

Уже по дороге к метро я сообразил, что не смогу закурить на ходу: одна рука занята пакетом. Проходя через соседний двор, я поставил свою ношу на лавочку у подъезда и стал шарить по карманам в поисках зажигалки.

– Эй, сынок! Сынок!

Я завертел головой, соображая, откуда идёт голос. Старческий, с хрипотцой, он раздавался совсем близко.

– На окно посмотри. На окно.

Я повернулся к подъезду. И точно, из окна первого этажа, открыв створку, высунулся старик. В распахнутом на груди халате, с всклокоченными седыми волосами, он цеплялся тонкими узловатыми пальцами за подоконник.

– Дай закурить, малый. Бабка-то моя не разрешает, нельзя мне, приходится из окна стрелять у прохожих. Пока в поликлинику ушла, – попросил он.

– Так вам же нельзя, – с сомнением ответил я.

– Да-а, – дед вяло махнул трясущейся рукой. – Поздно уже за здоровьем-то следить. Одной ногой на том свете уже.

Я всё ещё сомневался. Получается, что я человека гробить буду своей помощью. Нельзя, значит, нельзя.

– Давай! – дед почти перешёл на крик. – Что жмёшься-то? Сам вон куришь. А пробовал бросить? Знаешь, как хочется-то?

– Знаю, – ответил я. Если бы не спор с Катькой, в первую неделю точно бы сдался.

– Ну так и чего тогда?!