– Как ты сказал? Первый среди равных? Хорошо. Ты мне нравишься. Как тебя…

– Дрюпин, – ответил я.

– Дрюпин… – Пендрагон посмотрел в небо. – Дрюпин – это как-то по-тамошнему… Великий Персиваль быстро бы придумал тебе имя, я же займусь этим потом. Давно оттуда?

Деспот указал пальцем в небо.

– Месяц, – ответил я.

– Как там доллар?

– Укрепляет свои позиции по отношению к евро, – ответил я уставным голосом.

– Я всегда говорил, что будущее за баксом! – удовлетворенно сказал деспот. – У меня пять штук, кстати, накоплено… Впрочем, ладно. Стой на страже, мой верный страж.

– Слушаюсь! – Я был верен, как никогда в жизни.

– И это. – Он снова огляделся. – Если я вдруг… позову тебя… не медли! Тебе там, в этом шлеме, хорошо слышно?

– Отлично!

– Ну-ну. – Пендрагон похлопал меня по плечу и удалился к себе.

Я опять взял бластер и стал ждать. Погода продолжала портиться. Собирались тучи, небом планировался дождь, может быть, даже гроза. Над кольцевыми горами всегда бывает гроза, как в Андах, где воздух наполнен влагой и электричеством.

Минут через пять из-за того же угла появилась точно такая же закутанная в плащ фигура с длинным свертком в руках.

Я шевельнул бластером. Фигура остановилась. Гость издали понюхал воздух. Спросил:

– А Лейкин где?

– Ногу подвернул, – объяснил я. – А ты кто?

– Тебе что, не объяснили? Я Застенкер. У меня здесь встреча.

– Великий Пендрагон ждет тебя! – И я в очередной раз щелкнул каблуками.

– Это хорошо…

Фигура внимательно меня изучала. Из-под капюшона выглядывал острый нос, подвижный и шустрый. Мне стало даже казаться, что изучает он меня не с помощью зрения – шлем все-таки не просмотреть, а с помощью обоняния.

– Я погляжу, ты новенький? – спросил Застенкер.

– Так точно.

– Это хорошо… Хорошо. Ты еще не успел отравиться этой отравой, ты еще чист… Видишь ли, у меня к тебе дело.

Фигура неожиданно приблизилась, схватила меня за рукав. Я дал прижать себя к стене.

– Трон Пендрагона дрожит! – бешено зашептал Застенкер. – Пендрагон исказил учение Персиваля, погряз в волюнтаризме и беззаконии!

– Я заметил… – робко сказал я.

– Есть люди, которые устали от тирании! Которые мыслят широко! Присоединяйся к ним!

– Я приносил присягу Великому Пендрагону! – тупо рявкнул я. – И я не нарушу ее до последней капли!

Я не был уверен, приносят ли тут вообще присягу, а насчет последней капли и вообще приврал.

– Молодец! – Застенкер стукнул меня по плечу. – Это была проверка! В мои обязанности входит проверка воинов на благонадежность. Ты ее прошел! Я сообщу Великому о твоей преданности, он ее оценит!

Застенкер еще раз стукнул меня по плечу, еще раз понюхал и проследовал в штаб-квартиру.

Я подождал некоторое время, затем проник в прихожую и приложился шлемом к двери.

Через стекло мне была отлично видна вся комната. Пендрагон и его собеседник сидели у камина, на огне грелись два больших медных чайника. Деспот ел орехи, а Застенкер сушил носки. Сидели молча. Довольно долго. Потом оба встали, сняли с крюков чайники и налили кипяток в глубокие тазики. Опустили в тазики ноги.

– Хорошо, – поморщился Пендрагон. – Знаешь, Застенкер, это лучшие минуты за день. Когда я опускаю ноги в горячую воду, мне хочется жить.

Застенкер не ответил, но рожа у него тоже была вполне довольная.

– Друг мой Застенкер, – промурлыкал деспот, – всегда хотел тебя спросить: у тебя это настоящая фамилия или прозвище?

Застенкер устало вздохнул.

– Я же у тебя не спрашиваю, Пендрагон, это настоящее имя или нет?

– А я могу сказать – ненастоящее.

– Я так и думал. Слушай, Пень, ты мне не скажешь, почему каждый встречный идиот глумится над моей фамилией?

– Скажу, – не обиделся Пендрагон. – Потому что у тебя фамилия смешная. И очень соответствует твоей природе.

– Это древняя шведская фамилия, – принялся объяснять Застенкер. – И первоначально она звучала как Зеестенкман. Человек, сопротивляющийся озеру. А в России ее переделали на Застенкина. А потом, в начале двадцатого века, мой прапрадед сменил ее уже на Застенкера. Жить в двадцатом веке с фамилией Застенкин – как-то стремно.

– Ну, ну, – довольно зевал Пендрагон. – Рассказывай…

– Не веришь – твое дело, мне плевать.

Они посидели, булькая ногами в тазах. Потом Пендрагон спросил: