Проведя пальцем по линии изгиба

Линией искрошенного ногтя,

Подбросил бы свой рваный самолёт

Чуть выше и вперёд,

Полетел бы чудо-птицей…

Ты же знаешь, нельзя выше и вперёд…

Налево, вниз, направо, вверх, вперёд,

Нельзя на взлет.

Стены – чёрный острый лёд.

Такие стены.

Не взлететь ни ямбу, ни хорею,

Лёд Гипербореев заполнил яму.

Такие ямы – грязь и змеи,

И такой вот лед,

Не берет ни рука, ни пламень.

О, да я смотрю, мы не рады свободе,

Ведь на свободе ты один.

А что же мы не пишем?

А что же мы молчим?

А, копим злость и во сне, в постелях потом кричим.

Одно слово… "Герой из плена",

Ты, пожалуй, не герой, ты в лёгком эмфизема.

С тобою вроде можно жить,

Но нельзя дышать.

И что же, трупом живым слыть?

От себя не убежать.

Ты говоришь мне, что моя проблема,

Цитирую, быть

Понятным всем

И вместе с тем -

Понятным быть

Тебе.

Разочарую, о, дитя!

Дитятко пера и мягкого подручного листа!

Моя проблема – не быть понятным всем,

Даже не непонятым по миру плыть,

Моя проблема, в общем-то, быть.

Ведь ты… Или я?

Лишь образ, рисованный с образа холста.

Выходит, ты, а может, я

Лишь копия некоего тебя?

Ну нет. Совсем какой-то алогичный бред.

Ведь мы виделись буквально вчера.

Помнишь?

Твой развязался шнурок у края лужи,

А я увидел брошенный сверху канат,

Ты сделал вид, что я тебе не нужен,

А я, что не помню,

Но я запомнил этот взгляд.

Ну, положим, ты чудесный поэт.

Но друг, поверь,

Ты всего лишь своих отцов рудимент.

Такой же, как и вся сущность меня – абсурдный бред!

А может, то было не вчера, а раньше?

Когда ты, посмотрев направо, пришёл в смятение,

Потеряв отражение.

Ну прости, был занят, искал пути спасения!

Я слагал дифирамбы,

Не находя выхода из чертовой ямы,

Пока ты гулял меж бедер разных дам,

Ища выход там!

А знаешь, прости.

Я сам виноват.

Помнишь постулат…

Что-то там и живя умри?

Так далее, в аду сгори,

На небо следом вознесись, друг мой.

О, мой друг, дружище, я и есть твой ад.

Не стоило тебе тогда драться с тенью.

Тихая улица, разбитый фонарь,

Лихой в спину удар

И ты на коленях.

Ты же знал, что живу я там, среди мрака и тени.

Дошло?

Момент осознания?

О, чудо, ну созерцай, созерцай,

Несмышленная жертва душевных стенаний.

Я твоего Бога превознес и его же обрушил.

И вера пала,

И горели костры.

А она кричала,

Я был для неё одной глухим.

И Его я убил.

Труп Господень не отличить было от трупов мёртвых давно скотин.

И да, её я тоже убил.

Я один весь мир, твой ли? разрушил…

Спроси теперь, кто я и я ли не ты?

И почему твоя любовь у меня?

Почему мы гуляем по нескошенным лугам.

А ты в ямбе, окутанный хореем

Со взглядом пустым…

Когда-то, на рассвете мироздания, в твоей голове,

Пока плененный тобой нарочно,

Я ушёл в вечную стужу, а ты к ним, наружу…

Пир тут был и там

И гуляли мы череслами меж ног многих дам, да?

Я погуляю с ней и тут, и там,

И по нескошенным лугам.

И обязательно пред зеркалом в ночь лунную,

Чтобы ты, сукин сын, видел, скажу, как люблю её,

А она будет говорить,

Как мы любим друг друга,

Она думает, что ты – это я,

А любит, выходит, вовсе не тебя,

И не замечает, что каждый раз

Ухмыляюсь я,

Когда она говорит тебе-мне о любви и

Когда в истоме её плоть горит.

И это все тогда, когда ты стал добряком,

Но я то знаю, что вовсе не пиит,