Иванов не сразу понял, что его отпускают на вольные хлеба. На его лице обнаружился взгляд той самой девицы, которая долго мечтала о бриллиантовом колечке, и вот, кажется, нашла себе щедрого жениха. Иванов вскочил, попрыгал на месте, приноравливаясь к новой неожиданно-эмансипированной жизни, и мелкой трусцой засеменил прочь от замка Недосягаемых Умыслов. Пару раз он обернулся только для того, чтоб показать высунутый язык.

– Домой, наверное, побежал. – с ласковым одобрением сказал один из форейторов. – То-то сейчас родственники обрадуются. Неделю назад дядьку похоронили, поминки справили, потратились и в долги влезли. А тут и сам усопший заявляется. «Здрасьте, граждане. – скажет. – Освободите-ка диван в гостиной, я теперь на нём кантоваться буду!..»

Все понимающе рассмеялись, до того потешной им показалась эта изящная житейская картина. Однако, спустя минуту пёсик Кабыздох тяжело вздохнул.

– Зря отпустили. – сказал он про Иванова. – Дурной пример заразителен. Теперь они все – покойники-то ваши – не захотят подолгу на кладбище задерживаться, а полежат денёк-другой и домой уйдут. Опустеет кладбище. Без работы останешься, Михеич.

Михеич тускло усмехнулся, напоминая сам себе одну важную вещь, касательно хождения покойников по кладбищам и окрестным селениям, но вслух её не стал проговаривать.

– Ладно, мужики, работайте. – заявил патологоанатом Вдрыбадан, отправляясь в замок. – У меня теперь у самого дел по горло. Экую вы мне кучу привезли, даже не ожидал сколько. Холера, что ли, была на днях?..

– Инфлюэнца. – повторил Михеич.

Трупы поползли вниз по ленте транспортёра.

Когда Назапор вернулся к себе, то привратницкая оказалась пустой: слуги разошлись по своим комнаткам, поближе к родным кроватям. Сны в эту ночь обещали быть волшебными и кокетливыми. Выдра Подхалимка долго ворочался с боку на бок, подпихивал лапами одеяло, стремясь укутаться без единой щёлочки, а в носу злостно и мусорно щекотало последним самым неказистым чихом. «Так уж и быть. – решился Подхалимка. – Если организму невтерпёж, то чихну на сон грядущий.» И мигом, почти с детской улыбкой невинного удовольствия, чихнул. Из комнат служки Кормёжки и служки Обрыгана, расположенных поблизости, донеслись мелкие ехидные смешки.

Привратник Назапор вернулся со слегка испорченным настроением, поскольку успел получить нагоняй от хозяина. Мистеру Жжуть кто-то донёс, что в привратницкой слуги довольно-таки насмешливо толковали о его пропавших мозгах. Слышались намёки на то, что мозги вроде бы и не нужны мистеру Жжуть, что при пустой голове от него меньше вреда исходит, что пустая голова ему очень даже идёт. Ничего такого слуги, конечно, не говорили, но мистер Жжуть вызвал привратника в пыточную камеру, чтоб дать нагоняй. Привратник, послушно прижав руки к груди, вошёл в камеру и с порога заявил, что ни о чём предосудительном не говорил, и никогда не посмел бы говорить, а всего-навсего вёл с приятелями философские беседы, которые урона хозяйскому имуществу не несут. О дерзких провинностях пёсика Кабыздоха привратник не сообщил. Мистер Жжуть очень резко среагировал на ведение философских бесед в привратницкой и отвесил верному слуге оплеуху. «Вот на спинке кресла висит кнут, – с щуплой желчью указал он. – который предоставляет немедленную помощь всем, кто жаждет философствования и разгильдяйского умствования.» Кнут на спинке кресла согласно хрумкнул. Привратник Назапор предложил хозяину не утруждаться, и тут же снабдительно отхлестал сам себя по щёкам, приговаривая: шлёп! шлёп!..

Мистер Жжуть остался доволен самобичеванием слуги, повелел ему и впредь быть таким же послушным, и разрешил отправиться на покой. Сказал лишь, что «постигать чистый разум, в самом выдающемся философском смысле, лучше всего именно при помощи порки кнутом (это масштабно и справедливо), после которой личностная точка колебания и харизма становятся яснее ясного, а боль от этой ясности ещё долго не заживает».

– Кстати, полная ясность при завершении какого-либо дела – это и есть начало апостольских деяний. – добавил мистер Жжуть, выказывая своё представление об участии пророка-Иоанна в беседах в привратницкой.

– А давайте-ка, ваша милость, я вам свеженького чая с лимоном заварю! – ласково предложил привратник Назапор, полагая что и намёки на апостольские деяния могут свестись к порке кнутом.

– И завари. – разрешил колдун.

Ублажив хозяина тёплым ароматным стаканом чая, привратник Назапор вернулся к себе, в опустевшую привратницкую, немножко поругался на жизнь, а затем лукаво прищурился и достал из потаённого угла трёхлитровый баллон с бражкой. Куриный Попугай озабоченно зашевелился в клетке, просыпаясь от долгого дневного сна, поскольку вёл сугубо ночной образ жизни. Привратник наполнил стакан и нежно мурлыкнул.

– А не сбрендишь ли с одного стакана? – недоверчиво проследил глазами за церемонией Куриный Попугай.

– Не… – заверил привратник Назапор. – У меня организм строгий и сила богатырская. А богатырскую силу может сломить лишь богатырская меланхолия, но я меланхолии дожидаться не стану: я начну пить с налёту!

– После второго стакана обязательно сбрендишь. – желчно каркнул Куриный Попугай.

– А я за один заход два стакана выпью, обману судьбу. – сообразил привратник Назапор и заполнил второй стакан. – Ну, значит, как положено у нас, у мужиков: за любовь!..

Он аккуратно выпил, закусил фаршированным воздухом и посветлел ликом.

– Нашёл-таки подлец рациональную суть в пьянстве. – почесал затылок Куриный Попугай. – Наливай и мне.

Привратник Назапор налил из графинчика себе и Попугаю. Оба неторопливо, управляясь с хмельными вензелями, выпили. Ночная пьянка тихонечко и доброхотно покатилась.

– …И теперь моё освобождённое отношение к философии таково. – пьяным шёпотом докладывал привратник Назапор. – Что, не взирая на происки выпитых стаканов, грядёт время для устрашения государств и религий, при котором материализуется философия чистого разума в сокрушительную бомбу, а тот, кто вовремя вкусит от древа познания добра и зла, сожмёт свой личный кнут в руках, и…