В своем привычном наряде турок светится такой привлекательностью, что ее лучи достигают тех самых глаз, что недавно следили за ними с узорчатых балконов. Наименее робкие прячутся за газовой тканью, настолько прозрачной, что она не скрывает ни малейшей детали от искрящегося за нею взгляда.

Выйдя из хаммама, Николь замечает, как при его приближении они прячутся в облаке вуалей, пахнущих совсем не католическим мылом. Он улавливает веселый щебет за стеной черных евнухов, отделяющих их от незнакомцев. Вокруг Хасана и Гаратафаса хлопочут одни только зрелые женщины. Их лица открыты, и они кружат в непрестанном балете, где овальные пироги с лимоном, цедрой, вареньями, гранатовыми зернами, а также айвовый джем и засахаренные фиалки сменяются подносами с зажаренным ягненком, паштетом, источающим аромат мускуса, фаршированной дичью и рисом, перемешанным с изюмом и миндалем.

В винах тоже нет недостатка. Они оживляют румянцем бледное лицо Хасана и запечатлевают довольную улыбку на губах Гаратафаса, который не может не чувствовать, как непрестанно скользят по нему томные взгляды затворниц. Хасан и сам, как будто, не безразличен к его мужественной красоте.

– А знаешь ли ты, Гаратафас, что тебе можно вынести уже не менее пятидесяти смертных приговоров – за одно только вожделение, которое ты возбуждаешь в этих гуриях! Неужто тебе совсем не страшно? – спрашивает он, съедая ферзя и прижимая его к своим губам.

– Я в твоей власти, как вот эта пешка, о, бейлербей, и может ли мне грозить большая опасность, чем все те, что я уже претерпел? Оказанный тобою прием – как предвкушение рая, обещанного Аллахом.

– Сабля Хайраддина, окажись он здесь, запросто могла бы тебя туда отправить.

– Для меня это было бы меньшей мукой, чем целые дни на веслах и кнут, гуляющий по моим плечам. Но я сомневаюсь, что твой отец поступил бы так, как ты говоришь!

– Почему ты в этом так уверен?

– Я мог бы тебе ответить, что он не сделает этого из уважения к моему брату Догану, но я так не думаю. Что для него мажордом, даже если он лучший из евнухов?

На последнем слове нога Хасана, начавшая было под шахматной доской скользить к Гаратафасу, возвращается обратно.

– Я чувствую, что-то другое побуждает тебя так радушно принимать и угощать меня в его гареме. Могу я позволить себе высказать замечание, о, бейлербей?

– Изволь, мой друг.

– Какие-то очень странные разногласия существуют между твоей августейшей особой и мансулагой.

В свой черед Гаратафас игривой рукой передвигает пешку и съедает слона.

– И правда, его роль здесь… как бы это лучше сказать… чревата! – с хитрой улыбкой отвечает Хасан.

– Я плохо понимаю, зачем ты идешь на риск, пригласив меня сюда. Не подвергаешь ли ты опасности не только меня, но и себя? Ведь слух о моем присутствии в гареме вместе с моим фламандцем – неверным! – уже, должно быть, дошел до гарнизона янычар.

– Тем лучше! Пусть воспылают яростью эти шпионы! Я не боюсь их. В отсутствие Хайраддина они стали чересчур неугомонны и требуют слишком много власти.

Кончиком пальца Хасан опрокидывает коня.

– И ты стараешься их разозлить, чтобы легче было сбить их с позиции?

– Хм, а ты прямолинеен! Политика, как я погляжу, тебе вовсе не чужда, как и поэзия! Мне это нравится!

– И все-таки, о, великий бейлербей, не слишком ли это неосторожная игра – восстанавливать против себя людей великого султана? Особенно после такого дня, в который ты был осыпан милостями Сулеймана?

– Солнце ислама сейчас слишком далеко от наших берегов! И не факт, что его наемники по-настоящему преданы ему. За янычарами необходимо следить. Они не раз предавали господина, которому были всем обязаны.

– Не боишься ли ты, делая подобные заявления, обидеть во мне турка? Ты едва знаком со мной и не можешь знать, в какую сторону склоняется мое сердце.

Теперь очередь Гаратафаса съесть пешку – шах королю.

– Что мне за дело до этого! В моей власти одним щелчком пальцев сию же минуту отправить тебя обратно на галеры. Но, как видишь, я ничего такого не собираюсь делать.

– Но почему, господин?

– Именно потому, что я читаю в твоем сердце, Гаратафас. Не может хранить верность своим убеждениям тот, кто прошел страшное испытание галерами. Там любой становится волком, или лисицей, но, прежде всего, он забудет в своем лице то послушное и преданное животное, в которое каждого из нас превращают наши повелители. Выживание требует отречения от себя, Гаратафас. Иначе, разве ты еще оставался бы в этом мире? Отречься от себя вовсе не значит умереть для себя самого. Это значит умереть для других, чтобы остаться живым – в целости и на свободе.

– Вот подлинная речь корсара, о, мой бейлербей, – откровенная и бесстрашная! И достойная сына Хайраддина!

– Однако отрекаемся мы лишь от своего повелителя.

Хасан нежно кладет руку на плечо Гаратафаса, который не противится этому жесту. Бейлербей еще ближе склоняется к нему.

– Скажи мне, к примеру, сын Магомета, часто ли в продолжение всех этих лет каторги на гелерах ты обращался с молитвой в сторону Мекки, как повелевает наша магометанская вера?