Гаратафас склоняется в низком поклоне и целует землю между своими ладонями. Он тянет Гомбера за лохмотья, чтобы тот повторял его жесты. Уткнувшись глазами в пол, они слышат, как Хасан делает глубокую затяжку. Ее испарения, отяжеленные странным привкусом смолы, медленно плывут в их сторону и сразу же вызывают головокружение у Николь, который чувствует, как страх рождается в его спине и плечах.

– Гашиш! – шепчет Гаратафас.

Наконец, из шелков раздается голос, слабый как щебет птицы, как лепет ребенка. В нем совершенно не слышен тот властный тембр, который утром наводил такой страх на христианских пленников. Бейлербей посылает сначала один алмаз, потом другой катиться в направлении коленопреклоненных.

– Какой занятный христианин этот ваш капитан, с таким богатством, спрятанным под ногами! Я знавал испанца, столь же алчного, сколь и скупого, но подобное… Скажи мне, брат Догана евнуха, на вашей галере были и другие, настолько же поразительные типы? Между прочим, как его имя? И откуда он родом?

Поднявшись с колен, Гаратафас пересказывает ему мало кому известные приключения «Виолы Нептуна», не забыв и тайные морские делишки между Кортесом и Фигероа. История их сделки очень понравилась Хасану Аге.

– Этой парочке следовало бы податься в корсары, а не в конкистадоры. Но в целом, разве это не одна и та же профессия? Разбой и грабеж, кошелек прежде всего, затем удовольствия, на последнем месте совесть. Вот это по мне! Люди с гибким умом интересуют меня намного больше, чем те, чья мораль не гнется и кто вечно таскает с собой свои добродетели в заплечном мешке. Эти, когда приходят испытания, лопаются как стакан, а вот хитрецы более устойчивы к ураганам. Хайраддин, да хранит его Аллах, – человек как раз такой закалки!

– И ты его достойный сын, о великий бей, жемчужина его глаз, гордость прожитых им дней! – добавляет мансулага с подчеркнуто раболепным поклоном.

– Поистине так, Эль-Хаджи, поистине. Ты слишком добр ко мне, мой брат! Но оставь свои дифирамбы. Этой ночью мне не терпится послушать рассказ о каком-нибудь славном морском приключении. Всего два месяца прошло, как наши галеры встали на отдых, а мне уже не хватает их движения! Я слишком пресыщен благодеяниями, хотя исходящие от тебя, о мой брат, слаще меда Митиджи!

По тому, как Эль-Хаджи теребит свой рукав, Гаратафас догадывается о его раздражении.

– Итак, Гаратафас, ты сказал такое, во что почти невозможно поверить – будто бы для очистки своей совести этот затейник капитан заставил вас петь по вечерам и утрам?

– Ну да, каждый раз что-нибудь из тех церковных песнопений, с помощью которых христиане надеются снискать себе расположение своего Бога. Если бы ты услышал голос моего раба…

– Для неверных пение – как вино, они поют, чтобы опьянить душу, а вовсе не для того, чтобы понравиться Богу! – сухим тоном поправляет Эль-Хаджи.

– Ты наставляешь меня в богословской премудрости, Эль-Хаджи. А между тем, музыка далеко не безразлична Всемилостивейшему.

– Она развлекает и поэтому кощунственна. Даже более, чем изображения, столь любезные множеству язычников!

– Однако, если бы музыка была неугодна Создателю, она не принесла бы нам победы. Или ты уже забыл, что ураган на флот испанского королишки наслал сиди-Бу своими песнями?

– Но он же марабу, о бейлербей, он святой человек! Как и я, он совершил хадж в Мекку. Теперь на нас обоих благословение Аллаха. А вот на этом толстяке его точно нет! – возражает Эль-Хаджи, с презрением указывая на Гомбера.

Смущенные, Николь и Гаратафас наблюдают, как растет напряженность между командиром янычар и повелителем всех командиров. Гаратафасу не по себе, он опасается, что через некоторое время тот или другой вспомнит о них как о неуместных свидетелях неподобающего раздора, поэтому он осмеливается снова вступить в разговор.

– Почему бы вам не послушать этого фламандца? Он настолько искусен в своем деле, что, следуя его урокам, я за несколько дней научился петь вместе с ним! Он вселил в меня уверенность!

– Он заставил тебя отречься от твоей веры? – спрашивает Эль-Хаджи.

– Не по этой ли причине ты сегодня утром просил его у меня? – забавляется Хасан. – Или есть другая, более интимная?

– Мой бей, у него несравненный голос, а его память хранит такие мелодии, которые не будет большим грехом услышать тому, кто милостив и милосерден, даже если они неблагочестивы! Позволь мне, о бейлербей, именно здесь предложить тебе его талант как залог моей покорности и искренней веры.