– ...Но просто не любите.
– И вдруг пальцем по зеленой бумаге начала старательно выводить что-то продолговатое, закругленное, закрученное, со многими зализами и заходами то туда, то сюда, то вовнутрь, то вне.

– Что это? Змея?

– Почти. Лекало. Линейка для начертания кривых линий. Это он. А вы вот!
– И она быстро - раз-раз-раз!
– вывела овал, на овале две черточки внизу, две черточки сверху и над ними кругляшок и на кругляшке много-много мелких, торчащих вверх, и в бока, и вниз черточек - голова, патлы, руки и ноги.

Он засмеялся.

– И меня так в детстве учили. Ножка, ручка, огуречик - вот и вышел человечек...

– Да вот, вышел человечек, - улыбнулась она ему прямо в глаза.

– Хм! Значит, вот я какой - ручка, ножка, вихры, - не очень-то, знаешь, лестно.

– Не очень, конечно, но лекало много хуже.

– Хуже? Такое изящное?

– Я его ненавижу. Оно хитрое, вокруг всего изгибается, все обнимает, ко всему подползает. У него нет ничего прямого, а все в изгибах, в перегибах, изломах.

– И многих таких ты знаешь?

– Да у нас все такие. Я сама первая такая.

– Славно! А я, значит, вот какой...
– Он ткнул в то место, где был незримый рисунок.
– Да, ты вот такой.
– Она первый раз сказала ему "ты".

Он подумал и встал.

– Ну, кажется, время. Пойду. Сиди смирно. Я быстренько.

Но запоздал он здорово. Она уже сидела успокоенная, потому что видела никто к нему не подходил и на пустырь не заглядывал. Он только зря проторчал полчаса на ящике из-под марокканских апельсинов.

– Суки позорные, трепачи, - сказал он крепко.
– Ну, сунетесь ко мне еще!
– И стукнул на стол граненый стакан - спасенье алкашей. У него их был полный шкаф - кто-то ему сказал, что они приносят в дом удачу.
– Вот венок тебе из одуванчиков сплел, пока сидел. Смотри, как солнышко. Понюхай-ка. А шмелей, шмелей там, все гудит. Ты на машине? Руки не дрожат? Покажи. Отлично. До вокзала меня подбросишь?

– Да я сегодня могу и до места.

– Нет, до места как раз сегодня не надо. Выходные же. Сейчас всюду посты понатыканы. На поезде скорее.

– А может, останетесь? Завтра бы уж.

– Нельзя. Жена совсем потеряла. Кошки воют. Они меня любят. Поехали!

До последнего дачного поезда еще оставалось добрых полчаса, и народу было немного. Уже совсем стемнело. Горели фонари. Воздух после тяжелого знойного дня был неподвижный и какой-то застойный. Пыльные тополя млели в лиловом фонарном свете. Подошел человек и сел рядом.

– Не знаете, сколько сейчас времени?
– спросил он у соседа.

– Да через пять минут подадут состав, - ответил сосед.
– Да что, вы меня не узнаете, дорогой?
– И сосед назвал его по имени-отчеству.

– Боже мой!
– воскликнул он.
– Какими же судьбами? Вы что, живете теперь на этой ветке?

– Да нет, не живу, а так, гощу у одного приятеля. Да вы его знаете.
– И он назвал фамилию довольно известного очеркиста.
– Я его устроил там на даче и вот иногда в выходные приезжаю к нему заночевать. А утром гуляем, купаемся, водку пьем. Хорошо.

– Еще бы!
– ответил он с улыбкой, разглядывая своего соседа.

Это был бывший сотрудник какой-то районной газеты, а сейчас председатель областного общества книголюбов. Как-то года два назад он позвонил ему и пригласил выступить на одном вечере. Просто поговорить или прочитать отрывок. Вечер прошел очень успешно. Много аплодировали, срезали и поднесли букет великолепных гвоздик, провожали целой группой и очень просили приезжать еще. С этих пор и завязалось у него с книголюбом не то что приятельство, а хорошее знакомство. Книголюб внешне очень нравился - эдакий крепыш, с круглым лицом, карими, в крапинках глазами и смешным вздернутым носом. Ни дать ни взять - тракторист или бригадир. Книголюб приглашал его часто то туда, то сюда - то с чтением повестей, то с лекцией о каком-нибудь юбилее, а то и просто поговорить о писателях и писательском труде. Был он очень обходителен, прост и всегда хорошо платил, и это писатель ценил тоже. В деньгах писатель постоянно нуждался. Его мало печатали и никогда не переиздавали. А год назад он закончил свой большой роман, и тот пошел по рукам. Тут и посыпались все его неприятности, начиная с этих звонков и кончая редакционными отказами. Но все это он предвидел и не очень-то огорчался.

– А где вы сейчас сходите?
– спросил он книголюба.

Тот назвал ему станцию - не так близкую, но и не больно отдаленную, примерно за полчаса от того места, где жил сейчас писатель.

– Ну, значит, успеем наговориться. Знаете, уже соскучился по вас.

Подошел поезд. Вагоны были почти пустые. Электричество горело вполнакала.

– Ну как с романом, ничего не предвидится?

– Куда там. У меня настоящий мертвый сезон, дорогой!

– Одиннадцать лет, говорят, писали?

– Даже с хвостиком.

– Да!
– снова вздохнул книголюб и даже головой покачал.
– А сейчас, говорят, неприятности у вас какие-то пошли? Грозит вам какая-то шпана...

– Вот именно шпана. Да нет, ничего серьезного. Так, обычная бодяга.

– Не бойтесь. В случае чего в обиду не дадим. Вот!
– И он показал небольшой, не крепкий кулак.

– Да я и не боюсь, - улыбнулся писатель, - но все равно спасибо.

– Слушайте!
– вдруг взял его за рукав книголюб.
– А вы не сойдете со мной? У нас там еще поллитра воспитательной стоит, а?