– Да ты что, сука... Да я ж тебя...

– Стой, не ругаться! Остолоп, все это осточертело!
– Он слегка оттолкнул актрису, которая ринулась к нему и сжала его пальцы.

– Ради Бога, - сказала она, - ведь это... Он отмахнулся от нее.

– Так вот, приходи. Поговорим. Но имей в виду, приготовься. Если промахнешься - увезут на "скорой", это я тебе гарантирую. Я умею это делать. Ты же знаешь, где я был, что видел и какой жареный петух меня клевал в задницу.

– Не пугай, сука, мы тебя и на пустыре подстережем. Подожди!

– Ну зачем же меня подстерегать. Я сам иду. Надоели вы мне, болваны, боталы, парчивилки, до смерти.

– Одного такого хорошего, из вашего брата, мазилу уже пристрелили. Из машины...

– Вот видишь, темнило, как там с вами обращаются. Тебе даже не рассказали, кого, за что и как убили. То был не мазила, не врач, а художник. И его застрелил случайно один мусор - инкассатор. Перепугался до смерти и пальнул из машины. А убили в подъезде поэта.

– Ну вот...

– И не вы убили, а кто-то посерьезнее вас. А вы только из автоматных будок за две копейки брешете, как суки. Мудачье вы, и все. Когда хотят убить, так не звонят. Так вот, чтоб через пятнадцать минут ты был там как штык. Понял?

– Дружинников соберешь?

– Не пускай в штаны раньше времени. Один приду. Там издали все видно. Все. Вешаю трубку.

Актриса сидела на кушетке и глядела на него. Лицо у нее было даже не цвета мела, а кокаина - это у него такие мертвенные кристаллические блестки.

– Это что же такое?
– спросила она тихо.

– Как что? Один очень деловой разговор.

– И вы пойдете?

– Обязательно...

Он подошел к столу, открыл ящик, порылся в бумагах и вынул финку. С год назад с ней на лестнице на него прыгнул кто-то черный. Это было на девятом этаже часов в одиннадцать вечера, и лампочки были вывернуты. Он выломал черному руку, и финка вывалилась. На прощанье он еще огрел его два раза по белесой сизо-красной физиономии и мирно сказал: "Уходи, дура". Что-что, а драться его там научили основательно. Финка была самодельная, красивая, с инкрустациями, и он очень ею дорожил. Он сжал ее в кулаке, взмахнул и полюбовался на свою боевую руку. Она, верно, выглядела здорово. Финка была блестящая и кроваво-коралловая.

– Вот этак, мадам, - сказал он.

Актриса стояла и глядела на него почти безумными глазами.

– Да никуда я вас не пущу. Это же самоубийство. При мне... Да нет, нет!..
– крикнула она.

Он поморщился и кинул финку на стол.

– Ну как в моем дурацком сценарии! Слушай сюда, глупая, - сказал он ласково.
– Ни беса лысого они со мной не сделают. Клянусь тебе честью! Честью своей и твоей клянусь. Это же трепачи, шпана, пьянь, простые пакостники. Они у нас на Севере пайки воровали, а мы их за это в сортирах топили. Не до смерти, а так, чтоб нахлебались. И поучить их я поучу сегодня.

– Там их придет десяток. Они вам и развернуться не дадут. Там же такие кусты.

– Ну я тоже не слепой. Увижу. А с этой публикой так: дашь одному по морде, свалишь другого, и разбегутся все. Но смотри, какой ужас на тебя нагнали. Ну как же их не учить после этого, болванов?

Он говорил легко, уверенно, убедительно, и она постепенно успокоилась. Он всегда мог заставить ее поверить во что угодно. Вот и сейчас она взглянула на него, спокойного, неторопливого, собранного, - в личной жизни он не был такой - и почти поверила, что страшного не случится. Просто поговорят по-мужски, и все. Он тоже понял, что она пришла в себя, засмеялся и похлопал ее по плечу.

– Ну-ну. Будь паинькой. Сиди и жди... Потом проводишь меня на вокзал. Поеду на дачу. А то три дня здесь торчу, пью со всякой шоблой, а работа-то лежит. Возьми сумочку, попудрись, вытри глаза, они у тебя сейчас краснее, чем у морского окуня, и ресницы потекли. В зеркало-то посмотрись. Хороша Маша, а?

– А без этого никак нельзя?
– спросила она, вынимая сумочку.

– Никак. Ну понимаешь, никак! Они наглеют. А поймут, что я струсил, и действительно шуганут чем-нибудь из-за угла или в подъезде, как того несчастного, подкараулят. А здесь - все открыто!

– Ой!
– И она снова вскочила.

– Сиди! Сейчас вернусь. Можешь из кухни поглядеть, там все видно.

– Тогда и я с вами...

– Одолжила. Так что, мы им спектакль собираемся показывать? Юлиана Семенова в четырех сериях? Сиди и все.

И он снова притиснул ее за плечи к дивану.

Однако после разговора по телефону не прошло и пяти минут. До пустыря же было только два шага - улицу перебежать. Так что же, торчать на виду?

Он снова сел к столу, подперся и задумался. Зазвонил телефон. Он нехотя снял трубку, послушал, оживился и сказал:

– Да, здравствуйте. Ну, узнал, конечно.
– Еще что-то послушал и ответил: - Буду там целый день. Пожалуйста. Нет, не рано. Я встаю в шесть. Так жду.
– Положил трубку и усмехнулся.
– Эта встреча на пустыре - что! Вот завтра редактор ко мне с утра нагрянет...

Она сразу поняла, о ком он говорит, и пособолезновала:

– Вы так его не любите? Он поморщился.

– Да нет, не то чтобы я не люблю его, но просто...

Она поднялась с дивана, подошла к зеркалу, потом взяла стул и села у стола рядом с ним.