Вокруг меня царила тишина, когда ноги в чулках ступали по темному деревянному полу в гостиную.

Я долго думала о том, чтобы завести кошку, чтобы живое существо тосковало по моей компании, но также быстро я отбросила эту идею. Я работала с семи утра до восьми или девяти вечера. В конце концов, кошка обиделась бы на меня, как и большинство людей, и я не думала, что выдержу еще один отказ.

В тот день тишина давила на меня тяжелее, чем обычно, поэтому я сделала то, что делала всегда, чтобы разрушить тишину и напомнить себе, что я жива, даже если некому было это видеть.

Я пересекла комнату по диагонали и направилась к роялю в дальнем углу, поверхность которого блестело, как масляное пятно. Мое сердце застучало в ушах, когда я вытащила табурет и уселась на мягкий край. Металлический привкус адреналина ударил по языку, а длинные пальцы задрожали, когда я сняла клап [2] и отодвинула его назад.

Мое тело жаждало этого, как наркоманы жаждут следующей дозы.

Возможно, мазохистски, я не часто поддавалась принуждению играть.

Мои братья и сестры добились творческих карьер, возможно, вопреки всему, но я была прагматична, чтобы предаваться праздным мечтам, когда мы были бедны и окружены падальщиками-капо с момента нашего рождения. Я направила мысли на лучшее применение, но моя душа — жалкая, мечтательная штука — не позволяла мне надолго оставаться в стороне от музыки.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь игнорировать воспоминания, которые угрожали меня утопить, когда коснулась кончиками пальцев холодной слоновой кости и начала играть.

Я инстинктивно закрыла глаза, когда Somewhere Else моего земляка Дарио Крисмана перетекла из моих рук в блестящее музыкальное зрелище передо мной. Это была одна из первых сложных песен, которую горбатая старушка с проворными, молодыми пальцами, научившая меня всему, что я знала о фортепиано, синьора Донати, заставила меня выучить. Это вызвало во мне отклик, мысль о том, что где-то еще есть место, которое однажды мне будет позволено посетить.

Пока я не повзрослела, ослепительно яркие и зловоние улицы Неаполя были всем, что я знала. Однажды Кристофер взял меня с собой на юг, в Сорренто. Я помнила цвета сахарной ваты в домах, чистоту улиц и кристально голубую воду, не омраченную мутью и грязью торгового порта. Но воспоминания были омрачены тем фактом, что Кристофер, на восемнадцать лет старше меня, овладел моим девичьим шестнадцатилетним возбуждением и сделал его податливым в своих теплых, лапающих руках.

В те выходные я лишилась девственности и вернулась, чувствуя себя окрыленной как путешествием, так и своим плотским опытом. Лишь позже, когда Кристофер стал жестоким, но более того, когда Козима, наконец, вытащила нас из Неаполя и от него, я поняла, какой кошмар символизировало для меня это красивое место — Сорренто.

От горя мое горло превратилось в деформированное опухшее месиво, воздух застрял в узком канале, пока я не почувствовала, что могу задохнуться.

Я потеряла так много себя, прежде чем по-настоящему узнала, кто я есть на самом деле.

Было странно оплакивать свою жизнь, но когда я сидела за пианино и изливала свою переполненную душу на клавиши, музыка сладко и ноюще звучала в ушах, я произносила короткую молитву, чтобы однажды восстановить некоторые из этих драгоценных фрагментов. Чтобы я не была такой пустой и хрупкой, готовой расколоться на острые куски, которые могут пронзить любого, кто осмелится поднять их.

Когда последние звуки движения растворились в воздухе, в комнате раздались отрывистые хлопки.

— Belissimo, Елена! (в пер. с итал. «Прекрасно») — похвалил Данте Сальваторе под громкие аплодисменты, стоя и прислонившись к дверному косяку между моей гостиной и прихожей. — Кто знал, что у тебя на кончиках пальцев такая красота?

Я моргнула, пытаясь отвлечься от своего мечтательного самоанализа в настоящее, безумно гадая, что осужденный мафиози делает в моем доме.

Он нашел время, чтобы улыбнуться; долгое, медленное растягивание его полных губ в захватывающей сердце улыбке, от которой на его щеках образовались складки, а у больших темных глазах мелкие морщинки. Это была улыбка прирожденного чародея. Он предполагал, что это подействует на меня так же, как я была уверена, что это действовало на женщин бесчисленное количество.

Вместо этого она окатила меня холодной водой, пробудив к полному бдительному возмущению.

— Что ты делаешь в моем доме? — холодно потребовала я, вставая и идя на кухню, чтобы взять городской телефон. Я угрожающе подняла трубку. — Нужно ли мне позвонить в полицию, потому что в мой дом вторгся незваный гость?

— Конечно, — согласился он, пожимая плечами, протягивая свои массивные руки. С опозданием я заметила белый пластиковый пакет в его руке. — Но я незваный гость с подарками, и я никогда не видел, чтобы итальянка отказала красивому мужчине с едой.