Мы задыхались, его дыхание стало моим дыханием, когда он пожирал его с моего языка, как когда-то обещал.

— Я нуждаюсь, — пыталась я сказать ему, пока он захватывал мою нижнюю губу и чувственно проводил по ней зубами.

— Тише, — приказал он, сильно сжимая мою задницу, а затем провел рукой по складке между ягодицей и бедром, нырнув под край моей задравшейся юбки. Грубые подушечки его пальцев зацепились за тонкий шелк моих чулок, когда проследовали к обнаженной коже. — Я дам тебе все, в чем ты нуждаешься.

Я не сомневалась в нем, но отчаяние, пронизывающее меня, было новым и всепоглощающим. Я не могла осознать всю его крайность. Мои мысли терялись в его масштабах, как только пытались сформироваться.

Данте начал двигаться назад к машине, его рот все еще был прижат к моему. Я задыхалась, когда он медленно опускал меня, мышцы его груди напряглись, когда я ударилась спиной о все еще горячий капот Феррари. Как только я оказалась внизу, я потянула за пуговицы его рубашки, желая почувствовать силу его стеганых мышц под своими руками, желая уверить себя в его силе.

Когда мои пальцы не выдержали во второй раз, Данте злобно выругался и отпрянул назад ровно настолько, чтобы разорвать рубашку, пуговицы выскочили и рассыпались по капоту и земле.

— Да, — прошипела я, чувствуя себя мокрее от его грубости.

Оставив рубашку расстегнутой и свисающей с плеч, он снова накрыл мое тело. В нетерпении я приникла к его рту, наслаждаясь грубой щетиной на моей щеке и контрастной мягкостью его слишком красных губ.

— Я никогда не хотел кого-то так сильно, что мне казалось, что я умру, если не смогу взять это, — прорычал он, стаскивая с моих плеч пиджак, затем расстёгивая блузку на груди и спуская чашечки бюстгальтера, атакуя зубами и языком мои набухшие соски.

Я шипела, задыхалась и стонала, издавая звуки, которые, как я всегда считала, бывают только при разыгрывании сцен в плохой порнографии. Но я не могла остановиться, не хотела, и мне было все равно. Ничто не имело значения, кроме как принимать этого зверя-мужчину в себя, почувствовать, как он заполняет меня. Я хотела знать, какими будут новые ощущения в моем теле на такое мощное вторжение.

— Мне нужно почувствовать тебя, — задыхалась я, прижимая его голову к своей груди, потрясенная ощущениями, которые он создавал там, тем, как он заставлял мои соски гореть и пульсировать.

— Непременно, — поклялся он, опускаясь еще ниже, осыпая мой живот удивительно целомудренными поцелуями, а затем провёл языком по моему пупку. Мои бедра подергивались от этого ощущения. — Ты почувствуешь каждый сантиметр моего члена, когда я буду вводить его в эту узкую киску.

Я подняла голову, смотря на его движения по внутренней стороне бедер, на поцелуи, которые он наносил на кожу рядом с моей сердцевиной, но откинулась назад к капоту, когда его слова дошли до меня.

Мне никогда не нравились грязные разговоры.

В лучшем случае это казалось ненужным, а в худшем постыдным.

Но это, экзотический голос Данте, рычащий на моей коже, когда он говорил о том, что берет меня, как некий победитель, было почти невыносимо.

Он подтвердил темные мысли, кружащиеся в моем сердце, и дал голос желанию, которое я даже не надеялась назвать.

Я слишком сильно дернула его за уши, притянула его к себе и прижалась к нему бедрами.

— Сейчас, — умоляла я, не в силах совладать с ощущениями, проносящимися сквозь меня на опасной скорости, как Феррари по улицам Стейтен-Айленда. — Cazzo [118] , Данте, сейчас!

Не желая ждать, мои руки опустились к его ремню, с резким лязгом, затем расстегнули молнию и нырнули под одежду в поисках его длины. Я задохнулась, глаза расширились от шока и страха, когда пальцы один за другим обхватили широкий ствол.

Данте прижался своим лбом к моему, его глаза были черными.

— Ты можешь взять его. Я заставлю тебя.

Дрожь пробежала по мне от его слов, от толчка его длины в моих руках, когда я вытащила его через трусы и прореху в брюках на холодный воздух в гараже. Данте запустил палец в промокшую атласную ткань моих трусиков, оттягивая их в сторону, чтобы я могла прижать горячую, широкую головку его члена к моим тонким складочкам.

Ощущение его прикосновения к моему самому интимному месту пронзило меня с такой силой, что вырвало чувства из запертого сердца: тоска, такая острая, что она жгла, близость, на которую я всегда надеялась, признание, такое сладкое, что заболели зубы.

— Lottatrice mia [119] , — простонал он, потеревшись носами друг о друга за мгновение до того, как толкнулся в меня, и мои стенки сильно прижались к его толстой головке так, что мы оба задрожали. — Figa mia, — заявил он, моя киска.