Откровенничать с ней не стремился, потому как разобраться в себе – дело хитрое, а при пересказе это иногда выглядит сущей глупостью. У каждого свои заботы и свой скелет в шкафу. Она, похоже, и не стремилась о нем узнать больше: устраивало то, что видела своими глазами. Да и о себе тоже рассказывать не любила. Считала, что ничего особенного в ее жизни не было, многие молодые девчонки сейчас так живут. Времена настали тяжелые, возможно, тяжелее, чем в девяностых. Тогда хотя бы китайцев столько вокруг не мелькало, тайга чище была, и зверя больше водилось. Имелись места, куда даже охотники забредали раз в пятилетку. Староверы там жить любили. Сейчас и те пропали – то ли на Алтай ушли, то ли растворились среди прочего люда.

Золота они набрали втрое против обычного. Виктор удивленно качал головой, когда паковались в обратный путь. Деньги поделили поровну – в этом отношении он за годы не изменился: предпочитал жить по совести. Впрочем, была еще одна причина. Не хотел он в долгу оставаться перед Лерой. Понятно, что одна бы она никогда столько песка не намыла, но ведь работала на равных, а иногда и сверх того – ночами. Если без принуждения – в тайге это тоже немалого стоит.

Вернувшись в поселок, против ожидания, разошлись они по углам, и увиделись лишь недели через две. Виктор вообще никуда из «берлоги» не выходил, а она, кажется, домой ездила, родителей повидать. Встретились в торговой лавке, думала – может, позовет ее к себе жить, только не позвал. Снова закрылся в своей ракушке, и никого ему для полного счастья (или несчастья – с какой стороны посмотреть) было не нужно.

Вот так прошла еще одна зима. Лера устроилась на комбинат, работала там по сменам, свое прежнее занятие забросила. Хотя мужики по привычке пробовали подбивать под нее клинья, дала понять, что с прошлым покончила. Народ вокруг подобрался догадливый, сразу стали женихаться – девка-то сочная, а в последнее время вообще цветет розою, но она и этих отшивала без разбора.

Однако Виктор в такие подробности не вдавался, жил затворником, в зиму лишь несколько раз выбирался на неделю-другую в тайгу. Что он там делал, никто не знал. Может, ручьи новые с золотишком искал, может, просто сущность свою звериную тешил. Но слава удачливого старателя за ним закрепилась прочно. Мужики острили между собой, что нужно отправить следом какого-нибудь паренька, чтобы дорогу до места проследить, но тут же на полном серьезе прозвучало: «Поймает – закопает в лесу, не найдешь!» На этом дело и заглохло.

В марте она снова пришла с просьбой взять ее с собой, когда надумает в тайгу податься. Ему самому показалось, что в этот раз согласился быстрее. Было тем более удивительно, что за последние пять месяцев три раза только встречались, а переспали вообще один. То ли нужна она ему, то ли нет… Медведь!

А у Виктора вдруг на душе заныло. Но – причина в этот раз была совсем иная. Давно он чувствовал, куда ветер дует. Задумала его Лера, если не нытьем, то катаньем заиметь. Может, последнее словцо не совсем удачное, но суть вещей отражало точно. И – чего уж там сомневаться! – при его нелюдимости выходило, что одна ему дорога остается: сломаться, как девочке. Но только в том случае, если на жизнь свою он положит большой надгробный камень. А с этим он пока не решил. Не то, чтобы надоело ему бытьё таежное, но чувствовал, что начинает внутри что-то шевелиться. Большое, требующее выхода. Может, душа оживала, может, предназначение жизненное для себя лазейку искало. Что ни говори, у каждого оно имеется, только норовят люди махнуть на него рукой или закопать поглубже, чтобы не тревожило и спать не мешало.

Нельзя сказать, что не нравилась ему Лера. Хозяйственная девка, научившаяся выживать там, где городской мужик, чтобы не сдохнуть, из жил вылезать вынужден. С бытом справляется умело, да и вообще не дура. Мало начитана, рассказы у нее все больше о родных – зато молчать умеет, как никто другой. Нет в ней позерства, особого стремления к деньгам. Просто по-бабьи хочет прицепиться к кому-нибудь, и из всех окружающих выбрала его. И мало ее волнует, что где-то там, в далеком городе центральной полосы, имеется некая особа, по которой сохнет мужик вот уже десять лет.

С удивлением обнаружил Виктор, что сам теперь думает проще. Мысли сделались короткими, слова – более точными, потому что привык обходиться минимумом.

И вот этим самым минимумом попытался объяснить себе, что делать дальше. Благодарность Лере за ее участие могла бы вылиться во что-то большее, но неожиданно вмешалось чувство вины. Только понять оказалось трудно – перед кем же он винился. То ли перед своей цепкой памятью, то ли перед совестью, проснувшейся не ко времени. Мол, чего девку охмурять, когда дорожит совсем другой?

И мучил его этот вопрос долгие несколько месяцев. Как гордиев узел. Жили они с Лерой в лесу почти как семейная пара. Ночами она сама иногда к нему приставать начала: видела, что хочется ему тепла, а ступор какой-то не позволяет признаться. И расслабляться он, кажется, стал по-настоящему.

Но однажды не выдержал. Весь обед угрюмо промолчал, а потом вдруг махнул рукой и сказал в сердцах:

– Не могу я так больше!.. Тошно мне.

– Почему? – Впрочем, по всему походило, что Лера понимала его лучше, чем он – себя, а вопрос задала больше, чтобы заполнить паузу.

– Не по-людски получается.

Она посмотрела на разведенный огонь и потом перевела взгляд на Виктора. А в ее глазах поверх настороженности будто продолжало полыхать пламя.

– Поедешь в город?

– Так будет лучше, – кивнул он. – Иначе опять стану себя самого есть.

– Езжай, пока тепло. Дороги безопаснее.

Вернулись они в поселок до срока – в начале августа, а там нашла его телеграмма от сестры о том, что умерла мать. Вопрос о поездке теперь решился сам собой. Дождался Виктор понедельника, когда банк будет работать, снял часть денег и кое-каких сувениров у местных стариков накупил – племяшам. Остальные подарки решил в крупных городах приобрести: выбор больше да и дешевле получится. Потом сходил на почту и отправил телеграмму сестре, что выезжает. Больше ничего писать не стал, решил, что обстоятельства разъяснит на месте.