– Не думаю, что порфир следует за естественной впадиной, - продолжал Лайман.
– Мне кажется, он должен находиться на обычном уровне, как если бы его заливали сюда в жидком виде.

– Если эта скала когда-либо была жидкостью, - прервал его Лефти, - то проклятые пирамиды сделаны из каши.

– Неизвестно, сколько нам еще придется пройти, - спокойно продолжил Лайман в ответ на слова Лефти.
– Толщину скалы мы оцениваем только по рельефу местности. Другие это тоже видели, поэтому нам и удалось так легко получить права на этот участок. Но главное это то, что под этим пластом находится золото.

Внезапно он остановился. Наблюдавший за ним Джим Стоун вдруг увидел, как добрые морщинки в уголках глаз и у рта исчезли, а вместо них появились глубокие жесткие складки. Серые глаза его вспыхнули, и взгляд стал твердым. Даже борода, казалось, ощетинилась. Лайман вдруг как будто помолодел. Движения его, обычно неторопливые, стали координированными, целенаправленными, быстрыми.

Одной рукой он отодвинул Стоуна, а другой потянулся к кобуре с шестизарядным револьвером, висящем на его правом бедре. Стоун поверх его плеча заметил, что посетители бара вскочили со своих мест и жались к стенам и стойке. Бармен исчез. Дверь открылась, и в ее проеме в лучах заходящего солнца возник силуэт мужчины. В освещенной солнцем фигуре было что-то зловещее. Между его согнутым локтем и телом возник яркий треугольник света, который сначала увеличился, а потом снова сомкнулся, подобно затвору фотокамеры. Раздался выстрел, и почти тотчас же другой. Лишь на долю секунды незнакомец опередил Лаймана. Стоуну показалось, что он слышал звук удара пули, попавшей в грудь Уота Лаймана. Лайман отшатнулся назад, хватаясь за край стойки. Потом раздался глухой стук. Человек в дверном проеме рухнул на пол, и револьвер выпал из его рук.

Когда дым от выстрелов рассеялся, стало видно, что незнакомец лежит неподвижно, выбросив вперед руки и подогнув ноги; в позе пловца, внезапно отброшенного назад набежавшей волной. Из-под его головы, словно сплющенный червяк, выползала темная струйка. После грохота выстрелов, гулко прозвучавших в помещении с низким потолком, наступила краткая тишина. Потом из танцевального зала повалили мужчины и женщины. Посетители, жавшиеся к стенам, выскочили на середину комнаты, глазея на распростертое тело. Из своего укрытия показался невозмутимый бармен. Снаружи послышался топот, и в дверях показался шериф Скайфилда. Бросив быстрый взгляд на убитого, он переступил через тело и вошел в бар, направляясь туда, где Стоун поддерживал раненого Лаймана. Последний уже убрал в кобуру свой револьвер и держался правой рукой за грудь. Как только шериф приблизился к нему, он постарался выпрямиться.

– Он выстрелил первым, Мара, - сказал Лайман. Его голос звучал так, будто он преодолевал крутой подъем.
– Он знал, что я ищу его уже двенадцать лет, и был уверен, что я убью его, как только увижу. Он ошибался. Я хотел сперва поговорить с ним. Но он сразу выстрелил. Я думаю, ребята подтвердят.

Полдюжины человек согласно закивали. Бармен сказал:

– Это правда, Мара. Лайман разговаривал со своими парнями, когда открылась дверь и этот малый выхватил револьвер. Я не знал, какого черта ему здесь надо, и не стал рисковать.

– Ты и не должен был, - сказал шериф сухо, но беззлобно. Он подошел к телу, наклонился и отодвинул локоть убитого.

Последние лучи заходящего солнца освещали неподвижные черты лица, нос с горбинкой, черные брови, бороду и усы. Точно в центре лба зияло небольшое отверстие, оставленное пулей Лаймана; из него медленно сочилась кровь.

– Мертв, как освежеванный сурок, - сказал Мара.
– Уберите-ка его с дороги, ребята, да прикройте чем-нибудь.

Двое бездельников, нанятых за выпивку на подсобную работу в салун, оттащили покойника к окну. Один из них снял с рулетки накидку и накрыл ею неподвижное тело.

– Девушки, отправляйтесь танцевать, да прихватите своих парней! распорядился шериф, подтверждая сказанное выразительным взглядом.
– Сильно беспокоит, Лайман?
– спросил он, видя, как на лице старателя под загаром поступает мертвенная бледность. В то же время, он шепотом посоветовал Стоуну поскорее отправляться отсюда.

– Пока держусь, - ответил Лайман.
– Мы идем к себе, Мара, на тот случай, если я тебе понадоблюсь. Этого скунса звали Сэм Лоу. Что было между нами - наше личное дело. Он получил по заслугам. Пошли, ребята! Все в порядке, не так ли?

Шериф кивнул. Он был немногословен. Законы лагеря были просты. Стрелять в целях самообороны считалось справедливым. Ответственность всегда лежала на зачинщике. Человек, стрелявший первым, был мертв и, что касается закона, вопрос был исчерпан. Шериф вернулся к бару и взял бокал, наполненный для него барменом.

Стоун подхватил Лаймана под руку, чувствуя, что рана гораздо опаснее, чем кажется на первый взгляд. Хили и Лефти последовали за ними.

У двери Лайман задержался.

– Я хочу посмотреть на него, - сказал он Стоуну. Стоун приподнял покрывало, и Лайман пристально вгляделся в восковое лицо.

– Это он, все верно. Я хотел убедиться. Пошли, ребята. Погодите минуту. Лефти, захвати с собой пинту виски, она мне может пригодиться.

Они вышли из салуна в холодные, ясные сумерки. На фоне угасающего неба вырисовывались остроконечные вершины. Лайман покачнулся, и Хили подхватил его под другую руку.

– Думаю, вам придется понести меня, парни, - сказал Лайман с присвистом.
– Из меня выходит воздух, как из продырявленных кузнечных мехов. Этот подлец попал мне в легкие. Внутреннее кровотечение. Я мог бы и сам дойти, но хочу сэкономить силы. Мне многое надо вам рассказать. Дай мне глоток виски, Лефти, прежде чем мы тронемся.