Выбросив из головы ненужные мысли, Агорий внимательно осмотрел пол залы, покрытый многочисленными печатями. Он не понимал их, но верил, что его внимательность позволит уберечь господина от опасности. Кроме клеток, утопленных в стене, в зале больше ничего не было. Огромное пустое пространство, по которому эхом разлетались угрожающие рыки.

Закончив с осмотром, Агорий наконец взглянул на мужчину, который, свернув ноги кренделем, сидел напротив одной из клеток и не отрываясь смотрел на зверя. Тот лежал и тоже пристально глядел на оборотня. На морде не отражалась привычная для этих тварей ярость. Наоборот, казалось, что монстр смотрит на мужчину с любопытством и вполне доброжелательно.

Услышав шаги, мужчина повернул голову, и голубой свет окрасил его рыжую бороду в серовато-зелёный. Сверкнули в улыбке зубы.

– Поверить не могу, что признал, – сдавленно прошептал он и опять повернулся к зверю и протянул к решётке ладонь. – Мы станем частью друг друга, милый мой, и эта пустота перестанет сосать нас изнутри.

Зверь просунул нос между прутьями, и Агорий с содроганием представил, как зубы с клацаньем отхватывают доверчиво протянутые пальцы. Но монстр лишь коснулся руки, шумно обнюхал её и опять отступил вглубь узилища. Рыжий посмотрел на Агория с детским ликованием. Тот искривил губы в ответной улыбке и невольно потёр грудь. Хорошо, что его зверь до сих пор с ним. Агорий с трудом понимал этих оборотней, отчаявшихся настолько, что пускают в свои тела помесь разумной души и звериного тёмного духа.

Вдруг звери разом вскинулись, и зал загрохотал эхом исступлённого рычания. Загремели решётки, твари заметались в своих клетках. Агорий обернулся и увидел печального господина. Тот остановился в центре зала и смотрел на медленно поднимающегося зверя, самого большого в зверинце.

Тот неспешно выпростал на свободу хвост, отставил в стороны длинные и невероятно тонкие передние лапы, выпрямил поджарое тело и встал. Огромный, длинный, с кажущимся бесконечным хвостом, чьи пряди колебались, будто клочья тумана; с узкой мордой, из пасти которой торчали острые иглоподобные зубы; и с настолько большими треугольными ушами, что они свисали и закрывали крутой лоб. На Дешия с величественным спокойствием уставились глаза, в которых звёздчатыми прожилками расходились два цвета – красный и голубой. Зверь не зарычал. Серые губы пасти раздвинулись, ещё сильнее обнажая длинные зубы, и возникло пугающее ощущение, будто монстр улыбается.

– Моё самое прекрасное и самое неудачное творение, – с сожалением прошептал Деший.

Даже Агорий, относящийся к этим половинчатым тварям скорее с презрением, чем с ненавистью, был склонен согласиться с господином. При взгляде на это «творение» его посещало чувство, что перед ним высшее создание.

Агорий встретил господина более двух веков назад. Наёмник, убийца – вот что он представлял из себя в те годы. Но господин Деший объяснил ему, почему он, Агорий, стал таким и почему он достоин прощения и сожалений, но никак не жалости: мир сам создаёт своих монстров. Он создаёт их своей несправедливостью, безразличием и жестокостью. У него, Агория, не было иного выхода, чтобы выжить. Этот мир устроен так неправильно, что души, рождённые чистыми, вынуждены опускаться на дно, чтобы жить хоть как-то. Мир нуждается в изменении.

Агорий до сих пор помнил в мельчайших подробностях тот первый разговор с господином. На тот момент ему казалось, что он никогда не задумывался о своей судьбе и просто живёт как получится. Без раздумий и сожалений. Но нет, ему лишь казалось, что он не думал и не сожалел. Никогда до и никогда после ни одна из самых пронзительных храмовых проповедей не оказывала на него такого воздействия. И он стал одним из преданнейших последователей господина, вознамерившегося исправить несправедливое устройство мира, пусть ему и придётся ради этого взять на себя многие грехи.

«Возможно, глядя на то, как прекрасно изменился мир, боги будут милостивы ко мне и накажут меня не столь сурово, как следовало бы».

И Агорий был готов взять на себя часть этой ноши.

Он знал каждую из задумок господина, был посвящён в каждую из неудач и в эту, самую болезненную из многих, тоже.

Господин собрал вокруг себя тех, кто с пламенным рвением разделял его мысли, и среди них было много оборотней, из кого мир, как и из Агория, сделал «монстров». Не секрет, что оборотни чаще других страдают от «половинной» смерти, когда зверь, не выдерживая деяний своей разумной половины, уходит. Умирает. И образовывается пустота. Сосущая. Тоскливая. Медленно убивающая. Эта пустота калечит.

Господину было больно смотреть на эти мучения, тем более он понимал их. И он решил создать нового зверя. Более сильного, ловкого, разумного, чем все ныне живущие. К тому же после ритуала, в котором силы магов собирались и накапливались для будущего, решающего дела, оставалось много тел. Господин терзался виной за эти смерти, взваливая на свою душу ещё больший гнёт терзаний. И хоть Агорию не нравились сами звери, он принимал их существование как возможность избавления господина от мук совести.

Господин брал уже имеющееся физическое тело, изменял его и призывал тёмного духа. Агорий с удивлением узнал, что в мире духов, так же, как и в их мире, вся жизнь разделяется на созданий разумных и созданий, обладающих звериным сознанием. Господин призывал, приманивал звериных духов, связывал их с ещё не отлетевшей душой, и тёмный дух становился привязанным к телу, которым ранее владела душа. Конечно, требовалось время, чтобы строптивый дух смирился, принял свой новый облик. После этого покалеченные оборотни могли приходить к нему и просто сидеть рядом с клеткой, пока тварь не примет их.