– Так то не наши деньги. Бароновы. Он награду даст, как только от лиха избавите.

– Идёт. Договорились.

– Да не оставит вас Милорена, – выдохнул войт, протягивая Брегану руку. – Всем селом будем за вас молиться.

– Молитвы ваши нам без надобности, а вот от припасов кое-каких не откажемся, – скрепил рукопожатие командир.

Дождь затих. На ночлежку оставлены были гости в хате. Одетые кафтанами и дерюгами из хлопяного холста, накрытые соломенными постельниками, встретили свой сон они на лавках и скамьях. В темноте различил командир свисающие с настилов-полатей руки, ноги да головы домочадцев. Ему, к такому зрелищу не привыкшему, ежеминутно казалось, что те свалятся на пол.

Хата, прокуренная можжевельником, была ещё тепла. Ровно вдыхали хвойный запах Бреган и его люди. Тих был хутор. Спал отряд. Лес терпеливо ждал.

Потянувшись и размяв затёкшую от скамьи спину, Бреган засобирал людей в поход. Накануне, перед самым сном, он обдумал всё сказанное войтом, прикинул необходимое количество дней, которое может занять дело, а также припасов, требовавшихся для вылазки в лес. Мыслей, с чего начать и от чего бы лучше оттолкнуться, у командира было несколько. Глобальных ухищрений планы не содержали, однако щедрая награда за голову лиха вынуждала взяться за дело со всем тщанием и даже некоторой дотошностью. В частности, старого мельника, отца того самого пропавшего намедни Микоша, командиром решено было всё-таки опросить. Требовалось также обзавестись картой, снова поговорить с войтом и в целом сделать все необходимые приготовления.

Приготовления, как выяснилось, не обещали быть ни быстрыми, ни лёгкими. Выйдя на свежий воздух из жилища, Бреган обнаружил, что селяне беспокойно носятся от дома к дому, передавая друг другу пожитки и разный комнатный скарб. Суета сосредоточена была, главным образом, вокруг одной из хат, почерневших сильнее других. Бреган распрямился во весь рост. Он замер, как гигантский тёмный валун, и уставился на дым, что поднимался над дальней избой. Селяне, заметив пробудившегося гостя, беготню и шум прекратили. Они останавливались на полном своём ходу, словно забывали, куда шли, и, сжимая поклажу руками, гневно щурились на командира.

Оказалось, что ночью один из деревенских домов вспыхнул огнём. А к тому моменту, как его обитатели, а также ближайшие соседи сообразили, что к чему и кинулись за водой и песком, избушку окончательно объяло пламя. Деланная соломенным верхом и соломенным же низом, занялась она лучше, чем костёр на лугу в майскую безветренную погоду.

Сейчас же уже затушенная избушка мрачно курилась тёмным дымом, относимым ветром в сторону дороги. К несчастью для крестьян, хаты, особенно топимые по-чёрному, загорались нередко. Однако, несмотря на прискорбную тенденцию деревянных домов вспыхивать от любой зажжённой лучины, комаринские обитатели, обступившие Брегана, глядели на командира так, будто он ту самую лучину в дом и подбросил.

Большого дела до погоревшей хаты Брегану не было. Поэтому он решил поскорей заняться подготовкой и запросил у селян припасов в поход. Однако очень скоро выяснилось, что местные сочли ночной пожар в хате следствием гостеприимства, проявленного к наёмникам. Не успело остыть пепелище, как приход бойцов был объявлен дурным знаком, а сам пожар – карой богов. Так, решив, что именно приезжие накликали на село беду, крестьяне отказались посодействовать им с провиантом. Бреган проводил взглядом облака дыма, вздохнул и как мог гуманно объяснил селянам, что в таком случае нехватку дров в деревне он исправит, нарубив на оные все оставшиеся халупы. Командир намекнул собравшимся, что лихо из лесной чащи покажется им доброй феей по сравнению с тем, что их ждёт здесь и сейчас, если они не выполнят обещанное и не помогут со сборами.

Подоспевшему как раз вовремя Штепану потребовалось время, чтобы призвать односельчан к благоразумию и убедить, что приход путников никак не мог быть плохим знаком, ведь и прибыли-то они сюда единственно, чтобы избавить деревню от лесного чудища.

Негодующие крестьяне веселее не стали, но всё же побрели собирать припасы для похода. Ропчущие и недовольные, они стали медленно расходиться по домам, огибая по дуге командира, словно тот очерчен стал невидимым кругом. Ни на минуту не прекращали они ввинчивать в него исподлобные тяжёлые взгляды.

– Добры к путникам твои люди, – первым заговорил Бреган, когда войт отвёл гостя в сторону.

– Путники и сами могли бы к драке не весть и расправой не грозить, – ответил на это Штепан.

– Там, откуда я родом, о словах, данных вечером, на утро всё ж не забывают. А твоих я предостерёг. Один раз.

Войт, поджав губы, тряхнул головой.

– Подозрительные они, – объяснил он, – хата Вацика ещё ночью погорела. Видите же, напасти идут одна за другой. А вы им ещё и сверху грозить. Запугали, так не думайте, что полюбят.

– Да мне полюбленным-то стать плану не было. Мне то нужно, как воробью плавник. А манерам их учить – так не моё это дело. Тут уж ты сам расторопись. Я-то сказал им единожды, предупреждать второй раз не стану. Теперь к делу.

Войт, чуть ссутулив плечи и похмурнев, приготовился слушать.

– С мельником вашим поговорить надо. Проводи.

– С батькой Микошиным то? Ну, добро. Но только трудно вам придётся, так как гудит он уже третий день. Самогонку пьёт. Спит, верно, сейчас.

– А мы разбудим.