На следующее утро она встретила его в пальто, застегнутом до подбородка, и они поднялись по Бёдкейдж Уолк, спрятав руки поглубже в карманы, с красными от холода носами. Они остановились на мгновение, чтобы посмотреть, как маршируют солдаты в красных мундирах Конной гвардии маршируют.

— Когда-то я хотел быть одним из них, — заметил Тлм. — Я даже учился маршировать, как они. Я не знал, что это настоящие солдаты, которые идут на войну. Мне просто нравились их шапки.

— Ради этих шапок убивают медведей, — сказала Эсме.

— Знаю, — ответил он, и спохватившись, быстро добавил, — я больше не хочу быть одним из них.

Насмотревшись на солдат, они направились в парк. Том достал из кармана хлеб, и они покормили уток, наблюдая, как знаменитые пеликаны плывут по зеленым водам озера, словно флотилия маленьких кораблей. Они шли бок о бок и смотрели вперед, время от времени осмеливаясь бросать украдкой взгляды друг на друга. Эсме заметила какая у Тома славная линия подбородка, а Том подивился совершенству лица Эсме. Их взгляды все-таки пересеклись, и они покраснели, засунув кулаки в карманы еще глубже.

— Спасибо, что погуляла со мной, — сказал Том, когда они вернулись к двери Эсме. Эсме подняла голову, чтобы посмотреть на него — она была ему всего лишь по плечо — и улыбнулась. Мимолетная вспышка радости — обещание, что это не последняя их прогулка.

Утки в Сент-Джеймс-Парке и без того не голодали, но за последующие несколько недель и месяцев, они стали намного упитаннее и научились узнавать рыжеволосую девушку и светловолосого мальчика, которые приходили по воскресеньям плечом к плечу с набитыми карманами хлебом. Утки, наверное, не заметили, что через несколько недель Эсме и Том смогли встретиться взглядами и не отвести сразу же глаз (хотя при этом и не переставали краснеть), а со временем смогли сесть на любимую лавочку лицом друг к другу и поговорить, даже когда пеликан по имени Вацлав решил устроиться между ними, чтобы вздремнуть.

Том всегда приносил Эсме цветок. Поначалу это были тепличные розы, а когда наступила весна, нарциссы, а летом георгины, такие большой, что ей приходилось держать их обеими руками. Она смотрела на один из них в июльское воскресенье, сидя на их обычной скамейке. Цветок был белый с нежно-розовой сердцевиной, и она спросила:

— Какое у него значение?

Щеки Тома покраснели. Георгин означал «Сумасшедшая любовь», и когда он выбрал цветок тем утром в магазине, он знал, что Эсме спросит его значение, ей очень нравилось узнавать о значение цветов — и он представил, как говорит ей об этом. Он подумал, что таким образом сможет сказать ей слово «любовь». Но теперь, когда этот момент настал, у него пересохло во рту. Он пробормотал это слово весьма неразборчиво.

Не разобрав, что он сказал, Эсме подняла глаза и увидела, как он покраснел, а в глазах появилась тревога.

— Что? — переспросила она мягко.

Он сглотнул, и его голос дрогнул, когда он повторил:

— Сумасшедшая любовь, — но ему удалось встретиться с глазами Эсме всего на мгновение на слове «любовь».

Она опустила взгляд на цветок и почувствовала, как это слово распускается в ней подобно бутону, словно солнце коснулось ее, и она подняла свои лепестки к нему, чтобы вобрать в себя его тепло. Она улыбнулась, покраснела. Том увидел и, охваченный внезапным всплеском безграничной смелости, наклонился.

В темных закоулках памяти Эсме сохранилось воспоминание о поцелуе. Она отчетливо вспомнила Михая в снегу, голого, с обнаженными клыками. Этот поцелуй вызвал древние страсти, которые бог пытался стереть, и Эсме вспомнила давление этого поцелуя и даже вспомнила запах той черной реки. Но тот поцелуй принадлежал кому-то другому. Поцелуй Тома, напротив, не был страстным.

У Эсме даже не было времени, чтобы закрыть глаза и поднять лицо, чтобы встретить его губы, которые в итоге промахнулись. И все же поцелуй состоялся. Пусть неуклюжий и скоротечный, но он принадлежал только ей и Тому.

Том отпрянул и уставился на свои руки, подавленный собственной смелостью.

Сердце Эсме забилось быстрее. Она осторожно протянула руку и переплела свои пальцы с его. Всю обратную дорогу по Бёдкейдж Уолк они держались за руки. Не сговариваясь, они пошли до дома Эсме окружным путем, чтобы как можно дольше не размыкать рук, а после задержались у двери в дом к Эсме, не желая расставаться.

Со временем Том научился целовать Эсме в губы, но его поцелуи оставались все такими же нежными, и он все равно краснел каждый раз, когда видел ее. Может ли он быть родственной душой, с которой она будет делить отпущенные ей века, еще предстояло выяснить. Они были всего лишь детьми, Эсме была ребенком, ребенком, которым Мэб не позволили быть. И это было мило. Эсме была счастлива, и все же ее не покидало тянущее ощущение, фантомная боль, что она потеряла часть себя. Иногда в мгновения тишины, чувство утраты полностью завладевали ей, подобно тому, как болят руки матери, в которых нет ее дитя, лишь пустота.

Ей минуло пятнадцать, а Мажарин так и не явила себя.

Михай стал похож на привидение. Он часами сидел на крышах и церковных шпилях, предаваясь воспоминаниям прошлого. Мимо его застывшей фигуры проплывал туман, а с волос порой стекал дождь. Птицы игнорировали его и занимались своей жизнью на крыше, иногда даже на несколько минут усаживались на него, пока он не понимал, что происходит и не стряхивал их.

А потом наступил зимний вечер, когда небо было беззвездно-черным и холодным, как плоть Друджа. Он прислонился к каменному шпилю, уткнувшись подбородком в грудь. И вот он услышал шелест крыльев и что-то тяжелое опустилось ему на колено. Он дернул коленом, чтобы спугнуть птицу, но та лишь крепче взмахнула крыльями, чтобы удержать равновесие и вцепилась крепче в его одежду. Михай поднял голову, чтобы посмотреть на что это за птица такая. Его глаза расширились от удивления. Это не были ни голубь, ни ворона. У него на колене сидел орел с распростертыми крыльями, когтями толщиной с пальцы, голубыми и бледными как лед глазами. У него на шее висел амулет из лунного камня с привязанным к нему локоном с рыжим локоном, который Королева Друджей когда-то давно отрезала от волос Мэб.