Шрифт:
Тайная вечеря
Тяжелое предчувствие волнует учеников. Христос только что совершил омовение ног. И скорбная душа Его смутилась при мысли о предательстве.
– Истинно, истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня…
Более чутко, чем кто другой, Иоанн прозревает угрожающую Христу опасность. Истомленный тревогой, без слов раздираемый внутренней болью, он припал к груди Христа, и, быть может, это выражение безмолвной и страдающей привязанности облегчало отчасти безмерную муку Христа, терзаемого предвкушениями пыток и Креста…
Голгофа
Казнь совершилась. Богочеловек пригвожден к древу. Из рук и ног струится кровь, голова бессильно повисла на грудь.
Ученики разбежались. Но с выражением величайшей покорной муки у распятия стоит Божественная Мать и возлюбленный ученик.
И переживает Иоанн всякий час своего единения с Распятым. Вспоминает, как с детства льнула к Иисусу вся его душа, как он в святом святых своего сердца был верен Ему еще прежде избрания. И звучат в ушах вновь навсегда отзвучавшие тихие речи Иисуса, только ему одному открытые Христом тайны. Вспоминается все пережитое им за эти три с половиной года, все его неописуемое и безоблачное духовное счастье. А сердце раздирается мукой, и он безмолвно смотрит на склоненный долу лик, и сам готов дать себя распять вместо Христа.
– Жено, се сын Твой!.. Се Мати твоя! – раздается зов распятого Христа.
Так в величайшую минуту вселенской жизни в лице Христова друга было усыновлено Богоматери всё человечество…
Мы не последуем за Иоанном в те долгие годы его жизни, когда он сперва покоил по завету Христову Пречистую Божию Матерь, а потом носил по вселенной Христово благовестие. Но в день памяти этого ближайшего ко Христу человека от всего сердца преклонимся пред святынею того, кто прошел чрез евангельскую пору христианства каким-то лучезарным видением с чудно-прекрасным именем друга Христова.
Кому мы нужны?
Чем мы моложе, слабее, тем большая окружает нас забота. В детстве за нас дрожат родители. Малейшее нездоровье, малейший жарок повергают в смятение весь дом.
Мы начинаем вырастать. Те же заботы сопровождают нас. Родители хотят знать всё о наших мыслях и чувствах, следят за всяким нашим шагом. Интересуются нашими товарищами; одним словом, будь это возможно, жили бы, так сказать, в нашей душе.
И такой близкий надзор нам обыкновенно не нравится.
Мы им тяготимся и стараемся освободиться из-под него. Сколько невидных, незаметных для постороннего глаза, но тяжелых драм происходит во всех почти семьях в ту пору, как дети стараются дать почувствовать родителям, что они им уж не нужны; что, принимая их заботы о внешней их жизни, они, дети, уже не пустят их в свой внутренний мир.
Дети стараются завести связи на стороне. Товарищи и жаркие молодые споры о предметах, которые молодежь считает недоступными для отцов, первые проблески любви, широкие мечты о будущем, надежды провести разумную и полезную жизнь, – от всего этого старших обыкновенно держат в стороне.
Молодежь справляет одна праздник молодости, справляет его эгоистично, забывая тех, кто старался вложить и развить в ней то добро, которое она сейчас в себе чует. Она забывает, что всё в жизни имеет свои корни, что свои лучшие мечты молодежь не сама сотворила, а получила их в наследство, как плод усилий и развития многих поколений.
А жизнь кипит, бьет могучим ключом. Кипит и молодость, бросая направо и налево без расчета бездну чувства, которого сознает в себе как бы неиссякаемый родник…
Но жизнь сплетена не из одних роз. И, сперва незаметно, как бы случайно, а потом всё чаще и чаще, систематически, начинаются первые разочарования, первые недоумения, первые страдания. И, чем более у человека чутка душа, тем раньше и сильнее начинает он страдать.
И самое тяжелое, самое постоянное страдание такой души заключается в том, что редко встречает она полный отклик на свои привязанности. Почти никогда, а чаще и совсем никто не ответит привязчивой, глубокой душе с тою полнотою чувства, какое дает она тем, кого любит, и эта недостаточность людского расположения составляет источник постоянных, быть может, искусно всю жизнь скрываемых под оболочкою беззаботности и безразличия, но жестоких мук.
Странно, что те люди, которые, казалось бы, по своей даровитости, восприимчивости, отзывчивости, по тому пламенному сочувствию, которое они несут людям, должны бы быть особенно ценимы, – эти люди чаще всего и страдают всею остротою одиночества. Вспомните трагизм пушкинского «Эхо». Именно те люди, которые греют всё живое, как бы вынашивают в сердце своем всю вселенную, на всякий крик бытия «шлют свой ответ», – этим людям и нет отзыва.
Когда вчитываешься в биографии таких людей, как Байрон, которые пришли в мир с невыразимыми сокровищами любви, полные самоотвержения, поражаешься: как невыносимо страдали они от недостатка сочувствия к ним. И, если, измучась, оскорбленные невниманием к ним людей, окоченев от холода жизни, они, наконец, бросают жизни и людям страшные проклятия, – кто же в том виноват?