— Покуда вы мне рассказывали эту историю, — заговорил дон Клеофас, — я заметил среди несчастных молодого человека, у которого такой грустный, такой понурый вид, что я едва не прервал вас, чтобы спросить о причине его печали.

— Вы ничего не потеряли оттого, что не перебили меня; я могу сообщить вам все, что вы желаете знать. Пленник, унылый вид которого бросился вам в глаза, из хорошей семьи, уроженец Вальядолиды. Два года он был невольником у человека, женатого на очень красивой женщине. Она страстно любила этого невольника, и тот платил ей самым пламенным чувством. Хозяин, заподозрив христианина, поспешил его продать из боязни, как бы тот не стал содействовать размножению турок. С тех пор чувствительный кастилец горько оплакивает разлуку со своей госпожой; свобода его не радует.

— Мои взоры привлекает вон тот красивый старик, — сказал Леандро-Перес.

— Кто это?

Бес объяснил:

— Это цирюльник, родом из Гипускоа; он возвращается в Бискайю после сорокалетнего плена. Когда он попал в руки корсара, во время переезда из Валенсии на остров Сардинию, у него были жена, два сына и дочь. Теперь у него остался только один сын, который счастливее отца. Он был в Перу, вернулся оттуда на родину с огромным состоянием и купил здесь два прекрасных поместья.

— Вот счастье! — воскликнул студент. — Какое блаженство для этого сына снова увидеть отца и дать ему возможность прожить остаток дней спокойно и приятно!

— Вы говорите, как юноша с добрым и нежным сердцем, — возразил Хромой.

— Сын цирюльника более черствого нрава. Неожиданное возвращение старика скорее огорчит его, нежели обрадует. И, вместо того чтобы радоваться освобождению родителя и принять его у себя в городском доме, он, чего доброго, определит его сторожем в одно из своих имений.

За пленником, который вам так понравился, идет другой, как две капли воды похожий на старую обезьяну. Это — врач из Арагонии. Он не пробыл в Алжире и двух недель. Как только турки узнали, чем он занимается, они не захотели держать его у себя, а поспешили без выкупа передать миссионерам, которые, конечно, и не стали бы его выкупать, да им волей-неволей пришлось отвезти его в Испанию.

Вы так сочувствуете всем страдальцам, что мне легко представить себе, как вы пожалеете того невольника, лысая голова которого прикрыта скуфьей из темно-коричневого сукна, когда узнаете, какие муки он вытерпел за двенадцать лет пребывания в Алжире у вероотступника англичанина.

— Кто же этот несчастный пленник? — спросил Самбульо.

— Францисканский монах, — отвечал бес. — Признаюсь, я очень рад, что он так жестоко страдал, потому что своими проповедями он удержал по крайней мере сотню невольников от перехода в магометанство.

— А я вам признаюсь с той же откровенностью, — возразил дон Клеофас, — что очень жалею, что этот добрый монах так долго находился во власти варвара.

— Напрасно огорчаетесь, а я напрасно радуюсь, — возразил Асмодей, — этот добрый инок с пользой для себя претерпевал муки рабства в течение двенадцати лет, а в келье ему пришлось бы бороться с искушениями, и в этом борении он не всегда брал бы верх.

— Следующий за ним францисканский монах так невозмутим, что не похож на человека, освобожденного из неволи, — заметил Леандро-Перес, — хотелось бы узнать, что это за личность?

— Вы забегаете вперед, — отвечал Хромой, — я только что хотел вас с ним познакомить. Это — мещанин из Саламанки, несчастный отец, человек, ставший нечувствительным от перенесенных бедствий. Мне хочется рассказать вам его печальную историю, оставив в покое прочих пленных: лишь у немногих из них были приключения, о которых стоило бы вам рассказать.

Студенту уже прискучила вереница этих унылых лиц, и он ответил, что ничего лучшего и не желает. Тогда бес рассказал ему историю, о которой говорится в следующей главе.

Как его вдруг прервали, когда он подходил к концу рассказа, и каким неприятным для него образом он был разлучен с доном Клеофасом — Пабло де Баабон, сын сельского алькальда в Старой Кастилии, разделил с братом и сестрой небольшое наследство, оставленное отцом, — надо сказать, крайне скаредным старикашкой, — и поехал в Саламанку, чтобы поступить в университет. Он был хорош собою и умен, и ему шел тогда двадцать третий год.

Обладая почти тысячей дукатов и горя желанием их прокутить, дон Пабло вскоре привлек к себе внимание всего города. Молодые люди наперебой старались с ним подружиться, каждому хотелось участвовать в пирушках, которые ежедневно устраивал дон Пабло. Я говорю — дон Пабло, ибо он самовольно присвоил себе это звание, чтобы иметь право запросто обращаться с товарищами, дворянское происхождение которых могло бы его стеснить. Он так любил повеселиться и хорошо покушать и так мало берег деньги, что через полтора года от них ничего не осталось. Дон Пабло, однако, не унимался, частью пользуясь кредитом, частью делая небольшие займы. Но долго продолжаться так не могло, и скоро он оказался без гроша.