— Я согласен с тобой, — перебил его дей, — я мог бы домогаться руки дочери великого визиря с тем, чтобы впоследствии унаследовать его должность, но у меня несметные богатства и ни малейшего честолюбия. Мне дороже покой и радости, которыми я здесь наслаждаюсь, чем должность великого визиря. Это опасный пост, на который не успеешь подняться, как подозрительность султана или зависть врагов свергнет тебя вниз. К тому же я влюблен в эту невольницу, а красота ее дает ей полное право занять положение, на которое я намерен ее возвести. Но ей необходимо сегодня же переменить веру, чтобы быть достойной чести, которую я ей оказываю, — прибавил он. — Как ты думаешь: не воспротивится ли она этому из-за нелепых предрассудков?

— Нет, господин, — ответил дон Хуан, — я уверен, что она пожертвует всем ради такого высокого положения. Позвольте мне только заметить, что вам не следует на ней жениться так поспешно. Не торопитесь! Нет сомнения, что мысль изменить вере, которую она впитала с молоком матери, сначала ее возмутит. Дайте ей время одуматься. Пусть она ясно представит себе, что вы собираетесь не обесчестить ее и затем бросить, предоставив ей доживать дни среди других ваших рабынь, а хотите связать себя с нею узами брака, который принесет ей такую честь, о какой она и не мечтала, — и тогда ее благодарность и тщеславие победят всякое сомнение. Отложите осуществление ваших планов хотя бы на неделю.

Дей задумался; промедление, которое предлагал наперсник, было ему не по душе, и тем не менее совет казался разумным.

— Соглашаюсь с твоими доводами, Альваро, — сказал он, наконец. — Как ни обуревает меня нетерпение обладать невольницей, повременю еще недельку. Пойди к ней сейчас и уговори исполнить мое желание по истечении этого срока. Я хочу оказать честь тому самому Альваро, который так хорошо вел мои дела: пусть именно он предложит ей мою руку.

Дон Хуан бросился к Теодоре и поведал ей все, что произошло между ним и Месоморто, чтобы она приняла соответственные меры. Он ей сказал также, что через шесть дней корабль будет готов к отплытию. А когда она выразила недоумение, как же ей выйти, если все двери, через которые надо пройти, чтобы достигнуть лестницы, будут заперты, он ответил:

— Об этом не беспокойтесь, сударыня: одно из окон вашей комнаты выходит в сад, куда вы и спуститесь по приставной лестнице, которую я вам доставлю.

И правда, по прошествии шести дней Франсиско уведомил толедца, что вероотступник собирается отплыть в следующую же ночь. Можете себе представить, с каким нетерпением ожидала ее донья Теодора и толедец. Наконец, долгожданная ночь наступила и, к счастью, была очень темной. Как только настал час приступить к исполнению задуманного, дон Хуан приставил лестницу к окну прекрасной невольницы, которая за ним внимательно следила; она тотчас спустилась с большой поспешностью и волнением; затем, опершись на руку толедца, дошла до калитки, выходившей к морю.

Они шли быстро и уже предвкушали избавление от неволи, как вдруг судьба, все еще неблагосклонная к нашим влюбленным, уготовила им совершенно неожиданный и еще более жестокий удар, чем все испытанные ими до сих пор.

Они уже вышли из сада и направились по берегу, чтобы сесть в поджидавший их ялик, как вдруг какой-то человек, которого они приняли за одного из своих спутников и потому совсем не испугались, бросился прямо на дона Хуана с обнаженной шпагой и поразил его в грудь. «Вероломный Альваро Понсе! — воскликнул он. — Вот как дон Фадрике де Мендоса карает подлого похитителя! Ты не заслуживаешь, чтобы я вызвал тебя на дуэль, как честного человека».

Толедец не выдержал удара и рухнул наземь, в то время как донья Теодора, которую он поддерживал, потрясенная неожиданностью, горем и ужасом, упала без чувств рядом с ним.

— Ах, Мендоса, что вы наделали! Вы подняли оружие на своего друга, — проговорил дон Хуан.

— Праведное небо, — воскликнул дон Фадрике, — неужели я убил…

— Прощаю вам свою смерть, — перебил его Сарате, — тут виною только злой рок; он, верно, хотел положить конец нашим злоключениям. Да, дорогой мой Мендоса, я умираю спокойно, потому что передаю донью Теодору в ваши руки, а она может засвидетельствовать, что я ничем не нарушил дружбы к вам.

— Безмерно великодушный друг, — вскричал дон Фадрике в порыве отчаяния, — вы умрете не один: тот же клинок, который сразил вас, покарает и вашего убийцу. Если ошибка и может служить мне оправданием, то утешением она для меня не будет никогда!

С этими словами он повернул к себе острие шпаги, вонзил ее в грудь по рукоятку и свалился на тело дона Хуана, который лишился сознания — не столько от потери крови, сколько от потрясения при виде того неистовства, в какое впал его преданный друг.

Франсиско и отступник, которые находились в десяти шагах от них и имели особые причины не броситься на помощь к невольнику Альваро, были крайне изумлены последними словами дона Фадрике и его поступком. Они поняли, что незнакомец ошибся и что раненые не смертельные враги, как можно было подумать, а друзья. Тогда они поспешили им на помощь. Но они не знали, на что решиться, видя, что все лежат без чувств, в том числе и Теодора. Франсиско был того мнения, что надо ограничиться спасением одной только дамы, а мужчин оставить на берегу, где они, судя по всему, скоро умрут, если еще не умерли. Вероотступник держался иного взгляда. Он считал, что не следует покидать раненых; может быть, их раны не смертельны, и он им сделает перевязку на корабле, где у него имеются все инструменты его прежней профессии, которой он еще не забыл. Франсиско с ним согласился.