Выглянув с веранды им вслед, Лина с изумлением увидела еще раз Тоню в свете дальнего фонаря: гибко опираясь на руку своего быстро шагавшего спутника, она вприпрыжку через лужи шла, пританцовывая на ходу.

Поздно вечером, лежа в постели, Лина все время думала, как к этому отнестись: осудить? Высмеять? Отвернуться с пренебрежением? Разве любовь это не молодость, легкость, ну хотя бы изящество, если уж не красота? И ничего не могла решить.

Потом услышала, как Сафарова тихо прошла по комнате, чем-то звякнула и опять легла. Неужели заперла окошко на шпингалет?

Сердце дрогнуло от возмущения. Какая будет Тоне неприятность, если ей позже установленного срока придется стучать в дверь корпуса, будить няню, получать выговоры... Она решила не спать, твердо решила и от этого успокоилась. И заснула. Но какое-то время спустя вдруг услышала царапанье, вскочила и подбежала босиком к окошку.

Дождевые капли играли огоньками на забрызганном стекле в свете фонаря. Тоня старалась подцепить ногтями раму, чтобы отворить окно. И обрадовалась, увидев Лину.

Быстро перемахнув через низкий подоконник, когда Лина ей отворила, она обернулась, помахала рукой и затворила окно.

Приятельски улыбнулась Лине и двумя пальцами взялась расстегивать мокрый, облипший плащ.

...Наутро, когда все вернулись с завтрака, снова пошел дождь, и опять всем некуда было идти и нечего делать до обеда.

– Странно, - вскользь уронила Тоня, - почему это шпингалет оказался задвинут? Ведь я, кажется, просила?

– На то и задвижки поставлены, чтоб их люди задвигали, не надо было бы запирать - тут бы и задвижки не было.

– Ах, до чего же это интересно ты рассудила!.. Мужа своего тоже на ночь запирать надо? А?

– А скажешь, нет?

– Вроде как петуха, значит?

– Тебя бы муж запирал получше, тебе бы тут не кукарекал ось. По вечерам-то!

– Так-так-так!.. Как это поучительно слушать. Значит, запирать? А вдруг позабудешь, тут он у тебя и выскочит?

– У меня нет, не выскочишь!
– усмехнулась Сафарова.

– Такая у вас взаимная любовь? Ай, завидно!

Сафарова с глубоким презрением скривила губы, Лине показалось даже, что она сейчас сплюнет.

– У меня, милуша, семья, а не любовь какая-нибудь. Семья, поняла? Любовь!.. "В нашем саде, где вся трава примятая"? Нет, мил-моя, у меня дети растут, муж. Дом.

– Мебель с телевизором...

– С телевизором. Да.

– Одного не поняла, отчего же при такой очаровательной жизни для него, однако, задвижка требуется?

– Отчего-отчего!.. Вопрос-то глупый. Мужи-ик!.. Ну?..

Сафарова даже не договорила, видно, ей скучно было такие общепонятные вещи еще и объяснять.

– Значит, он шустрый у тебя?

– Да не то чтоб уж очень. А бывало всякого...
– Она вдруг приятно задумалась, даже лицо помягчело, и с видимым удовольствием начала погружаться в какое-то воспоминание, как в теплую воду.

Видно, самое лучшее удовольствие для нее было, лучше всяких споров: найти, с кем можно поделиться, снова пережить то, чем она гордилась.

– Я так скажу, чересчур наша сестра дура, плакаться любит. Чуть что: ох, разлюбил, ах, он меня бросил, ах, он такой! И сами виноваты - характера нет. На слезы-то ничего не подадут.

Старушка с бледными губами, четвертая в комнате, - почему-то все вечно забывали, как ее зовут, забывали даже, что она и не старушка вовсе, а просто у нее была какая-то операция, - неожиданно поддакнула:

– Нет, нет, не подадут!..
– и смущенно замолчала.

– Вот у меня подход другой. Я, конечно, замечала, очень чересчур он чтой-то себя стал свободно воображать. Ну, зарплату приносит, я и молчу, жду... Что у него там в душе бурчит, когда он при своем месте сидит, это ладно, думаю. Главное дело, сиди, где сидишь!

Ну, в один великолепный день он у меня и прорвался, ума достало мне же во всем признаться! Другая его любит, меня он не любит, ее он любит, и все в таких ярких красках у него получается, сами на кухне сидим, у него аж слезы в тарелку капают, а я слушаю да киваю, вроде сочувствую: "Как же это на тебя, бедного, вдруг наехало?.. А она-то у тебя кто? Хорошая ли?.." И он слово за слово мне же, дуралей, все открывает, даже имя ее и где она работает, вот до чего!

Я свой момент выждала и говорю: послушай-ка ты теперь, что я скажу, любить себя я никого не заставляю нисколько. От твоей нелюбви крыша мне на голову не обвалится и, например, канализация тоже не засорится! Понял? А он ничего не понял, речь потерял, рот разинул и на меня выпучился.

А я ему и рта закрыть не дала. Ты, говорю, сукин сын, мне свою яркую картину нарисовал, теперь я тебе свою нарисую. Погляди, которая лучше! Ну и все ему разъяснила, что ему никакого ходу от меня нет и не будет.