Не случайно, думаю, этот случай мне вспомнился в следственном изоляторе. Он как то ассоциировался с моей жизнью в девяностых годах, после увольнения из милиции. Обдумывая свое положение и причины, которые привели меня сюда, понимал, жизнь представляла собой такое же ненадежное плавание, которое в детстве закончилось падением в воду, а позже тюрьмой. И так же, по большому счету, удалось избежать серьезного наказания. Само нахождение в казематах на улице Болотной таковым не являлось: просто это было ожиданием кары – пусть и несправедливой, как показало время…

Хорошо помню еще один случай из детства. Была в нашей школе прекрасная учительница Кукушкина Лидия Павловна, преподавала она русский язык и литературу. Ученики бывали у нее дома, в гостях, она знакомила нас с домашней библиотекой, угощала яблоками из своего сада. Но была у нее неизлечимая болезнь – рак крови или, как в народе говорили, белокровие. Конечно, сама она об этом никогда не рассказывала и в одночасье тихо умерла. Все воспитанники провожали ее в последний путь. А я где-то прочитал, что на сороковой день из могилы начинает выделяться фосфор, и ночью видно свечение. Столь обширными познаниями я поделился с друзьями, и мы решили в эту дату ночью навестить любимую учительницу. Было нас человек пять-шесть в возрасте 11-13 лет. Кладбище находилось в трех километрах от поселка Нерль, в лесу, возле деревни Пырьевка, возможно Лидия Павловна там ранее жила. И вот около 24 часов мы по железной дороге, как мы обычно называли железнодорожные пути для паровозов, подошли к деревянной ограде, ограничивающей кладбище. Было лето, на улице достаточно тепло, соответственно, и одеты мы были в легкую одежку. Калитку искать не стали, перемахнули через забор. Долго ходили среди могил, стараясь найти заветный холмик, и, наконец, поиск увенчался успехом. Но никакого свечения над холмиком не было, и мы, разочарованные, поплелись обратно. Я знал несколько «страшных» рассказов, суть которых сводилась к тому, что в конце рассказа переходят почти на шепот, а потом громким голосом, внезапным для слушателей криком, озвучивают концовку. Обычно все непроизвольно вздрагивают. Рассказывать подобные истории я любил и умел. И вот, пока мы шли по мрачному месту к заборчику, я начал очередную байку. С нами был самый младший по возрасту и маленький по росту Шенягин Витя, который сам решил всех напугать. Не дожидаясь финала моего рассказа, он внезапно, что есть мочи заорал. На моей голове была настоящая солдатская пилотка – тогда для ребят моего возраста это был самый модный головной убор. Никогда бы не подумал, что волосы обладают своими «мышцами», и когда человек пугается, способны поднять головной убор сантиметра на два. Но оказалось именно так. Все рванули в сторону поселка, забора даже не заметили, а вот Шенягин преодолеть препятствие смог с большим трудом, порвав при этом одежду. Три километра вдоль железнодорожных путей пробежали со скоростью локомотива, и вот мы оказались на окраине поселка, в безопасности, а Виктора-то нет! Пошли назад, ему навстречу. Примерно на половине пути он нам встретился в порванных штанах, испуганный и зареванный ….

Как все рабочие люди, отец любил выпить, но маме это не нравилось, как любой женщине, и он, не желая ее обижать лишний раз и выслушивать упреки, искал «нестандартные» пути удовлетворения своей жажды. За десять километров от поселка, в небольшой деревушке Бушариха, где я и родился, проживала моя бабушка Прасковья Павловна, женщина пожилая, но с трезвым мышлением и хорошим чувством юмора. Так вот, как то под Новый год глава нашего семейства предложил мне съездить с ним на лыжах в лес за елкой. Я, не зная его коварного замысла, конечно, согласился. Мы долго ходили по лесу, почему-то, неизменно приближаясь к Бушарихе, и даже нашли подходящую елочку, но рубить ее сразу не стали, а попали прямо к родной бабушке. Оба замерзли, и отец попросил «напитка чтобы согреться», зная, что у бабки самогон всегда водился. Жила она одна, дров привезти, наколоть приходилось просить мужиков, а они брали плату только «напитком». Как «правильная» теща, немного поворчав для порядка, без особого сопротивления сдалась и принесла бутылку первача. Отец, выпив залпом 150-200граммов, подобрел, много шутил, а затем вышел на улицу покурить. Бабка, зачем-то ушла на минутку в комнату, и я на кухне остался один. Между тем, в стакане оставалось немного самогона, и я глотнул остатки крепкого первача, полагая, что «никто не узнает и не заметит». Так я впервые, попробовал алкоголь. Наш отец к подобному «действу» подходил очень строго, и своим детям внушал не прикасаться к крепким напиткам вообще никогда, называя их ядом. Кстати, при таком воспитании до двадцати пяти лет я выпивал очень и очень редко, отдавая предпочтение спорту. А в тот день, для моих одиннадцати лет глоток бабкиного зелья оказался перебором. Когда шли на лыжах домой, я – позади отца, помню, как искрился и скрипел под лыжами предновогодний снег, видел спину отца и какие – то круги перед глазами, которые приближались, множились и вертелись вокруг меня. Голова кружилась вместе с ними, и, в конце концов, я упал, воткнувшись в глубокий снег. Ноги из креплений вынуть я не смог, кричать – тоже, да и руки совсем не слушались. Хорошо, что отец обернулся, увидел меня «в позе напуганного страуса», вытащил из сугроба и водрузил, словно кулек с песком, себе на спину вместе с лыжами. В общем, за елкой он съездил на следующий день и без меня. И я так и не понял – заметил он причину моей «чрезмерной усталости» или нет, но наказания и даже разговора на эту тему не последовало.

Как порой не хватало мне в тюрьме, для снятия стресса глотка бабкиного чудного лекарства!

Почему то вспомнилась здесь и первая настоящая физическая боль, которую мне пришлось испытать. Было мне тогда лет двенадцать – тринадцать, а может и меньше. Прямо напротив моего дома, за дорогой и рядом с прудом, Машинно-тракторная станция (МТС) строила для своих рабочих целый микрорайон двухэтажных кирпичных домиков, каждый на два подъезда, для двенадцати семей. По воскресеньям строители отдыхали, и для нас, подростков, недостроенные дома были своеобразным полигоном для детских шалостей. И в прятки там играли, и в войну, одни защищали «крепость», другие атаковали ее. Причем применяли как «огнестрельное» оружие, так и холодное – деревянные мечи. Для подъема кирпичей на второй этаж строители использовали электрический подъемник. И вот один умелец, мой друг и погодок Колька Петухов, умудрился изготовить ключ из проволоки для включения лебедки, как мы называли это приспособление. Можно было ухватиться за крюк на тросе и подняться прямо на второй этаж, а при обратном включении – вернуться на землю. Был еще один друг и ровесник, Вовка Сизов, который и управлял включением и реверсом подъемника. Но что-то пошло не так, в то время когда я довольно быстро стал подниматься к небесам. Подъемная машина вовремя не выключилась, трос оборвался, и я стремительно, без парашюта, приземлился на кучу новых белых кирпичей. При этом непонятным способом моя левая рука оказалась под задним местом и приняла на себя всю силу удара, неимоверная боль пронзила тело, а когда я посмотрел на свою конечность, увидел самый настоящий перелом. Рука выглядела неестественно кривой, мелькнула мысль, может это наказание небес за загубленного воробья? Или за иконы? Было около шестнадцати часов дня. Прибежал домой, мама сразу потащила меня в поселковую больницу, где был единственный хирург по фамилии Коломин. Странное совпадение, но именно в его дочку в школьные годы я был по-детски влюблен. Но был выходной, и он отдыхал на рыбалке, надо было терпеть до понедельника. А родителям утром, около пяти часов, было необходимо идти на работу, на ткацкую фабрику в селе Кибердино, расположенном в двух-трех километрах от нашего дома. Я сидел на кухне за обеденным столом при включенном свете и тихо стонал. Отец пытался спать, а мать каждый час вставала и проверяла мое самочувствие. А оно практически отсутствовало. Боль была реально сильная, казалось, что от руки она расползалась по всему телу, заполняла все его органы, включая голову, ни на минуту не давая возможности забыться. Шину наложить никто не догадался, хотя она могла бы облегчить страдания, и я терпел, как мог, что называется, из последних сил. Впервые в жизни появилась спасительная мысль, что рано или поздно это все закончится. Она, кстати, помогала мне и позже, когда было нестерпимо тяжело, больно. Практически не поспав, Юрий Логинович на работу все-таки ушел – тогда с этим делом было очень строго, а мать решилась на прогул, и в восемь часов утра мы уже были в больнице, ждали, когда проспится мой несостоявшийся тесть. Он оказался высоким и широкоплечим мужчиной с доброй улыбкой, белый халат добавлял ему доверия с моей стороны. Привязав за плечо полотенцем пострадавшую конечность к ручке двери медицинского кабинета, хирург неожиданно для меня с силой дернул за кисть. Что-то хрустнуло, боль пронзила насквозь все тело, но зато рука приобрела более естественный внешний вид. До сих пор помню, что это был перелом лучевой кости. Доктор наложил временную шину и повел в рентгеновский кабинет – проверить результат своего «труда», однако он ему, видимо не понравился. Ничего мне не объясняя, он снял шину, и попросил опереться больной рукой о стол, и та опять стала совсем кривой. Вторая попытка поставить кость на место оказалась более удачной. Наложили гипс, и целый месяц я гулял, как раненый боец, с подвешенной на бинтах рукой.

Мысль развивалась вслед за дальнейшими размышлениями о справедливости. Не той – субъективной, человеческой, а высшей, порой для нас непонятной. Сделал когда – то больно другому, не возмущайся, когда и самому станет больно…

Моя память, почему то так устроена, что многое забываю, даже что – то серьезное, а вот курьезы почему-то забыть не могу. Но может это просто защитная реакция психики на карцерные условия, когда возникает потребность хотя бы слабо улыбнуться, чтобы не сойти с ума? Столько, например, полезных знаний получил в институте, а вспоминаются одни смешные ситуации. На одной из кафедр был очень строгий преподаватель, одновременно бывший и нашим деканом, который страшно не любил шпаргалок. Когда он принимал экзамен, то зачастую внезапно вскакивал и бежал меж столов, стараясь обнаружить списывающих. Иногда ему это удавалось, автоматом была двойка и пересдача. Но «голь на выдумки хитра», и один из однокашников, сидящий при сдаче экзамена, рядом со мной, сделал шпаргалку на резинке. Она была свернута так, что ее можно было читать, прокручивая но, не разворачивая полностью. Один конец крепился к шпаргалке, другой – к рукаву рубашки изнутри. И когда преподаватель вскакивал и бежал по рядам, успев увидеть нарушающего «порядок» соседа, тот просто отпускал шпаргалку, и она улетала в рукав рубашки. Экзаменатор пытался обвинить его в списывании, но студент разводил руками и клялся, что у него ничего нет. Не сумев разоблачить хитреца, преподаватель вернулся за свой стол, время от времени бросая косые взгляды в нашу сторону. С удивлением он увидел, что мой сосед опять достал свою «помощницу», но целенаправленное «десантирование» вновь потерпело фиаско. Все сидящие на экзамене еле сдерживали смех. И все- таки, несмотря на хороший ответ изобретателя, получил он только тройку.

Снова возвращаюсь памятью в уже далекий областной суд. Надо было тщательно готовиться к каждому заседанию, причем самому, без подсказок со стороны. Какая шпаргалка может помочь в той ситуации? Кто ее подсунет в нужный момент? Рассчитывать приходилось только на реальные знания, в основном, юридические…

Были и «добрые» преподаватели. Один старый – престарый профессор по фамилии Горьков продолжал преподавать только ради своей не очень старательной дочери, которая училась со мной в одной группе. У него была очень плохая память, и он во время лекции зачастую путался, забыв, на чем остановился.

Перед экзаменом говорил студентам так: «В первый день читайте учебник, во второй полдня читайте, полдня отдыхайте, а на третий, сходите в кино. На экзамен берите шпаргалки, лекции, учебники, пользуйтесь открыто, но спрашивать буду строго».

А преподавал он теоретическую механику, и книга была весьма объемистой. Конечно же, к экзамену никто не готовился, и даже не писали шпаргалок. Но разрешение – разрешением, а учебник я положил не на стол, а себе на колени и спокойно списывал ответы на свой билет.

Зрение в отличие от памяти, у преподавателя было в норме, и он негромко сказал мне: «Ну что вы себе жизнь усложняете? Положите учебник на стол, так удобнее будет». Внимание всех студентов сосредоточилось на моей персоне. Поборов стеснительность, я последовал совету профессора, но так разволновался, что списал не тот ответ, совсем не тот. А должен был я в результате долгих расчетов получить какую-то конечную формулу, которую преподаватель наверняка помнил. Видно, сам лукавый внушил мне ничего не переписывать, а просто к неверным расчетам в конце приписать правильную формулу.