— Ну что ты, все хорошо, — говорит отец, — просто мне это показалось трогательным.

Отец рассказывает о луне, но я не помню, чтобы слышал объяснение; я просто думал, что я тупой. Он думает, что я тупой. Нахуй такого меня. Нахуй и напополам. Почему я не умен, как мой успешный красивый братец с его будущим винным бизнесом, или не женат на куче денег, как моя сестра?

— Ну? — спрашивает радио.

— Ничего стоящего, — говорю я.

— Продолжай искать.

И я продолжаю.

Вижу, что я — подросток и на слаб'o показываю задницу из медленно проезжающей машины каким-то девчонкам. Одна говорит:

— Фу, смотрите, у него к жопе дерьмо прилипло. Жопогрязенберг!

Они визжат от смеха.

Теперь я в кустах на заднем дворе дома моего детства наслаждаюсь шоколадным батончиком «Лунный пирог». Я стащил его из буфета, хотя мне и запрещено есть сладкое перед ужином. В памяти всплывает история Хваткого Леви и тут же растворяется.

Теперь я смотрю по телевизору посадку «Аполлона-11» на Луну.

— Бинго! — вскрикивает Барассини.

На зернистом видео — Майкл Коллинз в командном отсеке. Погодите, запись Коллинза в отсеке вообще существует? Или я что-то путаю? Здесь, в подсознании, у меня нет интернета, чтобы проверить.

Изображение становится четким и цветным. Коллинз кружит над темной стороной Луны, пока Армстронг и Олдрин творят историю. Я замечаю, что Коллинз — марионетка. Это из фильма Инго. Я наткнулся на фильм. Коллинз прочищает горло и поет прямо в камеру:

Я лечу по орбите Луны,

А историю творят где-то там,

Лечу вдоль темной стороны.

Прислушиваюсь к радиоголосам.

Итак, я очень одинок,

Отрезан от Земли,

Затерян где-то далеко,

В думах о славе — и ее достоин ли.

Нам нужен тот, кто полетит один,

Кто не ищет вечно оваций,

Какие шаг по Луне привлечет

От раболепной нации.

Герой настоящий — где-то за кадром,

За сферой рябой, в тиши,

Один, и занят делом своим,

И нет вокруг ни души.

И пусть все глаза глядят на Луну —

Речам и скачкам все так рады:

И я человечеству послужил,

Не воспет, но все сделал как надо.

Затем, внезапно, в клаустрофобном мраке «Колумбии» — сияние! Мы вместе с Коллинзом оборачиваемся к нему. Там, в межпланетном пространстве, появляются два голых младенца.

Они выглядят ошеломленными, как и Коллинз. Как и я — и, хотя я не вижу своего лица, уверен, что на нем такое же выражение. Мы все замерли в изумлении. Затем вмиг возвращаемся к жизни, младенцы голосят, Коллинз таращится на них, я вспоминаю сцену! Астронавт отталкивается от стены и летит к ним в невесомости, обхватывает своими сильными мужественными руками и успокаивает. О, как хорошо жить в детстве с отцом — хотя я и жил.

— Ну всё, всё, — говорит он. — Все хорошо. Все будет хорошо.

И от этих слов они успокаиваются. Он как будто рожден для этого дела, хотя, конечно, сейчас, ретроспективно, мы все знаем, что так и есть. В отсеке есть два скафандра для обезьян, по счастью захваченные предусмотрительным Коллинзом в память о двух погибших товарищах — Пиффе и Джамбито, отдавших жизни за свою страну в 1958 году во время чудовищного взрыва, который НАСА долго скрывало от народа. Коллинз подключает младенцев к моче- и калосборникам (подгузников на борту полно, хватит до конца полета!) и затем осторожно помещает в идеально подходящие обезьяньи скафандры. Наблюдать, как на экране разыгрывается история, которую нам вбивали в головы с 1969 года, ужасно интересно. Попытки рассказать ее на языке кино, конечно же, были и раньше, но семья Коллинза пресекала их на корню.

— Эти чудесные детки заслуживают детства, — повторял он на каждой пресс-конференции.

И был прав. Конечно, он был прав. Мы все это знали. Он же Майкл Коллинз, один из величайших пап в истории, гораздо лучше меня, если верить очевидцам, хотя мы с дочерью по-разному помним некоторые случаи. Как бы то ни было, Инго не нужно было беспокоиться насчет прав на жизнь Коллинза; показывать свой фильм он никому не собирался. А потом приемные дети Коллинза выросли и, как мы знаем, уже сами принимали решения касаемо публичной сферы своей жизни. Я стараюсь не думать о том, что мы все и так знаем, чтобы убедиться, что история, которую я вспоминаю, — из фильма Инго, а не из новостных сводок, отделов светской хроники, некрологов и религиозных трактатов.