Не думал, что по приезде в Кряжич его такой подвох ждал. Дочка воеводы. А ведь торопился он в городище, чтобы выгадать больше время с Любицей видеться, да получилось так, что все помыслы заняла другая. Знал бы о том, Далебор давно бы наведался в Годуч к Гремиславу. Словно кровь ударила в голову — встреча эта не случайна, ему дочка воеводы должна достаться. Далебор понял это, когда взглядом её среди пирующих жён и мужей выловил, столько в ней робости было и, одновременно, храбрости, что дивно становилось, что можно в себе столько нести. Тогда кровь и взыграла, отчего-то горячими быстрыми толчками ударяла в висок. Да вот незадача: видела она его с княгиней.

Далебор досадливо цокнул языком, ловко же петлю на шею надела, шага не давая ступить, сдавливала туго. Далебор и чувствовал себя псом, посаженным на верёвке: рвётся, злится, грызётся, а приблизиться толком не может. И такая ярость порой брала, что хотелось сдавить её в руках, впиться в эти губы сочные, которые он успел распробовать, утонуть в глазах, что так манили своим теплом золотистым, будто лесные гущи по осени. Душно становилось от такого взгляда. Даже Любица не порождала в нём столько противоречий, от которых он разве что не раскалывался на черепки. Заполучит её. С князем толком не удалось обговорить. Он её вздумал в Каручай везти, у Годуяра свои замыслы есть в отношении своей племянницы — это и к бабке не ходи, Далебор знал, что князь больше печётся за себя и выгоду какую-то уже нашёл.

Уж Годуяра знал с давних пор, как только приехал к полесью. И князя считал вождём достойным, видя за ним силу, пока он не взял в жёны Любицу, хотя обещал за него выдать. Тогда-то Далебор и понял, что ответ Годуяр не держит слово своё, нарушает. Любица — красивая девка, конечно, но с ней он, как понял только спустя время, назло князю был, да только с каждым годом понимал, что не нужна ему эта связь, что уже тонкой нитью натянулась и готова вот-вот лопнуть. Любица и сама это понимала, потому ревновала страшно да следить за ним начала. От этого и огонь помалу утихал — подозрительностью своей гасила то, что ещё могло меж ними сохраниться. Конечно, лгал ей Далебор, что она одна ему нужна, только чтобы не ярилась особо — уж слишком утомляло. Никогда она его не была и не будет.

А Вейя может стать. Его. Огнём полыхнуло всё, когда в шатёр вошла она, и мужи все до одного, кто за столом сидел, головы повернули, а он вскипел ревностью жгучей. И этот хазарич — Далебор кулаки сжал — как смотрел на неё, глаз не сводил, взгляд такой, будто она его и ничьей больше быть не может. Хозяином себя чувствовал, хоть и в чужих краях. Разгневало страшно, что в спор полез.

Далебор всё ворочался с боку на бок. Теперь жди, когда от князя разойдутся все. Главное, чтобы Вейя вышла поскорей из шатра. Как представится, что степняк ее взглядом касается, разбухало что-то в груди, кололо, но, как назло, не спешила она выходить. А после уже скоро к костру подошёл Земко. И оказалось, давно он уже Вейю проводил на ночёвку.

Далебор вскочил с налёжанного места, будто его по хребту палкой ударили, поспешил было, да себя окоротил малость. Куда он пойдёт, не врываться же в палатку к ней? Князь точно тогда отправит его назад в Кряжич. Да что о нём соратники подумают? Он сотник, а ведётся себя, как отрок, который всё норовит за подол бабский зацепиться.

Побродив по становищу, Далебор несколько раз прошёл мимо палатки, где Вейя притаилась, да не приблизиться особо — повсюду гридни караул держали.

Глава 30

Далебор и сам не знал, какими силами сдержался и ушёл, и то, что гридни поглядывали с какой-то издёвкой — все видели, как он Вейю схватил, не каждый так может сделать, а он позволил себе — разбушевалось ненастье внутри ещё сильнее. Будто приворожённый, отойти от неё далеко не мог. Дыхание стыло от мысли, что другому достанется. И нужно не тянуть, с князем обговорить. А она… Далебор выдохнул — пусть рассказывает, что хочет, от её рук он и погибнуть готов.

Далебор едва не рассмеялся — много же он выпил, раз так думает, только веселье горькой усмешкой оборвалось. В другое время подумал, что ерунда всё — мало разве бывало, что приглянется девка какая-нибудь, и седмица не проходила, он и имя вспомнить не мог. А тут чувствовал, как крюками засела она в самой грудине, и очередной колючий взгляд выворачивал рёбра наружу. Далебор понял это, когда после нападения татей как обезумевший метался по становищу, искал её, а найти не мог, охватывало огнём всё — случилось что с ней. Впервые испуг такой силы пронёсся полынной горечью по горлу, что глаза застелила пелена, и когда нашёл, схватил её, грубо вышло — верно, но он себя и не мог сдержать. Да ответ её резкий как пощёчина увесистая — охолонула, она вырвалась и прочь побежала, пробуждая в нём что-то, чего Далебор только в бою мог испытывать, вынуждая за ней броситься вслед, догнать и...

Далебор остановился. Даже не заметил, как забрёл к степнякам, что встали рядом на ночёвку. Огляделся. Оказалось, что и светать начало — окоём бледнел белой поганкой, неохотно тяжело поднималось ныне око, и ветерок — луговой, бодрящий — носился по возвышенностям, причёсывая траву да гривы ещё сонных коней.

Далебор, ладонь положив на рукоять клинка, поднялся на взгорок. Кто знает, как встретят, кочевью нет доверия никакого, хазаричи, что и кангалы — одного племени-рода, одна кипучая кровь: сегодня мёд в уши льёт, а завтра клинки точат. Навидался Далебор за лето деревень разорённых, много горя народ успел хлебнуть от набегов степняков. В последние урожаи развилось их тьма, всё норовят к лесам подобраться.

Далебор прошёл мимо сбивавшихся ветром костров и сразу на дозорных наскочил. Черноволосые, словно сажей вымазанные, смотрели так, словно самого лютого ворога встретили, впрочем, Далебор смотрел ничуть не дружелюбней. Один, взяв крепко копьё, навстречу шагнул.

— Кто такой? — спросил по-хазарски.

Далебор понял. Конечно, так просто не пустят в сердцевину стана кагановского. А и в самом деле, зачем пришёл? Чего найти здесь хотел? Дурная голова ногам покоя не даёт — как говорила всегда Здешна, бабка всегда в корень зрела, знала всю изнанку его. А голова и в самом деле была тяжёлая, и метались мысли разные беспокойные, мутили душу, в которой так ненастно бились холодными волнами чувства разные да терзания пустые.