– Ха,- усмехался Пфлюген,- а что вы знаете о моих моральных мучениях? Каково это - стоять под окном и слушать любострастные стоны близкого тебе человека! Тогда пусть этот макаронник и вас ищет в доме вместе с вашим слугой!

– Да?
– криво ухмылялся Тапкин.
– Вы забываете, мой друг, что я, в отличие от вас, пощусь! Тогда и вы поститесь,- может, поймете, что это значит - ждать весь день приема, чтобы хоть что-то поесть, а потом...

– Ха,- перебивал его барон,- пощусь, пощусь! А вы пробовали совершать естественные отправления стоя вниз головой, как я? По маленькой нужде это еще так-сяк, а по большой... Вы попробуйте, попробуйте, тогда поймете!..

Так вот и получилось, что положение, в котором очутились былые союзники, привело к серьезным напряжениям в англо-германских отношениях. Каждому из сменщиков казалось, что на его долю выпадает более изнурительный отрезок работы. При этом, Тапкин, конечно же, был неправ. Когда аббат и де Перастини возвращались с приема, то рикша, что развозил их по домам, не подвергался никаким особым испытаниям. Он, действительно, сильно косил под Тапкина, однако никто из двоих друзей не искал из-за этого британского посла в его доме. Разумеется, двум друзьям интересно было бы сравнить рикшу с его прототипом, однако споры об этом аббат и итальянец вели сугубо заочные и более теоретические.

– Нет, друг мой,- возражал Крюшон,- я считаю, этот рикша не так уж и похож на славного лорда Тапкина. Наш британец - такой крепыш, такой спортсмен! А этот - да разве он втащит нашу коляску вон по тому склону?

– Спорим, что втащит,- не соглашался с доводами аббата итальянец.

– Спорим, что не втащит!
– принимал пари аббат.

– А что вы сделаете, если проиграте?
– спрашивал де Перастини.

– Я... Ну, я, пожалуй, заставлю рикшу подняться на другой склон - вон на тот.

– А я,- отвечал на это де Перастини,- я, пожалуй, угощу этого рикшу кружечкой пива. Если, конечно, выиграю.

Рикша пребывал в раздумье - с одной стороны, охота получить кружку пива, а с другой - тогда придется лезть еще на одну кручу. Кое-как он одолевал половину склона и решал пожертвовать призом. Огорченный аббат говорил итальянцу:

– Ах, мой друг, признаюсь вам - в глубине души я хотел проиграть. Мне так хотелось, чтобы вы угостили этого доброго человека кружечкой пива. Знаете что? А может быть, ему нужен какой-нибудь стимул?

– Он у вас под рукой, аббат,- указывал де Перастини на заостренное погоняло.

– Нет, нет, я о другом... Может быть, вам надлежит воздействовать на нашего рикшу чем-то более убедительным, чем словесное обещание?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, почему бы вам не представить живьем этот обещанный приз? пояснил аббат.
– Зайдите в трактир, налейте кружечку пивка, дайте рикше глоточек и идите по склону вверх, давая этому доброму человеку по глоточку время от времени... Глядишь, наш славный мустанг и воодушевится.

Де Перастини так и делал - нес в шаге от лица рикши, похожего на Тапкина, кружку с пивом, а тот, вытянув шею, пер вверх как паровоз.

– Ага, вот я и проиграл,- заключал аббат.
– Придется теперь рикше подняться еще вон на тот маленький пригорочек.

– Не поднимется,- выражал свой скепсис на сей раз уже де Перастини.

– Поднимется, уверяю вас, поднимется,- настаивал аббат. Только вам надо взять в трактире новую кружку пива, вот и все.

– Но, аббат,- жаловался де Перастини,- мне совсем не хочется переться пешком в эту гору.

– И не нужно,- великодушно соглашался аббат,- сделаем иначе. Привяжем к стимулу новый стимул - то есть эту самую кружку пива и выставим ее перед лицом рикши. Он будет идти вверх за кружкой - а кружка-то будет ехать себе прочь от него. Так он и одолеет этот маленький пригорочек.

Рикша, косящий под Тапкина, хныкал и кряхтел, однако же, как и предсказывал аббат, послушно шел вперед, вожделеющим взглядом поедая болтающуюся впереди кружку пива. Наконец, он достигал вершины, и тут обнаруживалось, что большая часть жидкости расплескалась по дороге.

– Ах, какая досада,- огорчился аббат,- нам нечем вознаградить нашего здоровяка-рикшу. До чего это кстати, что некитайцы все равно не любят пива.

– Ага, не то что этот краснорожий Тапкин,- соглашался де Перастини сам, впрочем, не отличающийся бледным цветом лица.
– Тот за кружку эля готов тещу полковника Томсона обесчестить!

– Да что вы говорите?
– удивлялся аббат.
– Ай, ай... Это очень предосудительный грех - бесчестить тещу ближнего твоего... Я наложу на него епитимью.