Шрифт:
– Эге, ещё ночью ушла.
– Дёры от мамки получит как пить дать, – сплюнул Петька.
Лёшка отошёл от потухшего костра, развязал путы на ногах Вишенки:
– Не получит.
– Почему? Все мамки одинаковые.
– Да… вам скажи – голосить будете.
– Чего нам голосить? Говори давай. – У Петьки от любопытства разгорелись глаза.
– Мёртвая она, это Васькина сестрёнка из Окунёвки.
Мальчишки побледнели.
– Брехня…
– Бывает такое, – пожал плечом Лёшка. – А вы что, не заметили, как зябко вчерась стало? Когда мертвяк рядом, завсегда холод чувствуется.
Ребята молчали, всё ещё не веря.
– Прошлым летом она ногу косой рассекла, заболела и померла от этого.
– А-а-а-а-а! – завопили Кирька и Колька и бросились бежать по мокрой от росы траве, забыв про коней и козу.
– Я ж говорил: голосить будете… – вздохнул Лёша.
7
Константин привёз пугающее известие: третьего дня у его хозяина отняли кузню, или национализировали, как сказали в сельсовете. Что они собираются с ней делать – неизвестно.
– Царица Небесная, заступница! И как же теперь? – ахнула мать.
– Не знаю, сестрица Вера.
– Хоть бы оставили, не помирать же с голоду деткам…
Константин, пряча глаза, в которых поселилась тревога, раскурил самокрутку и сказал:
– Дураки будут, ежели закроют. Кузня-то денег приносит, неужто лишняя копейка мошну тянет?
Яшка так и обмер: как же его планы пойти к дяде Косте в ученики, выходит, лопнули? Он хмуро ковырял заусенцы на пальцах и морщил лоб. Вот завсегда так, только размечтаешься о чём-нибудь хорошем, так судьба тебе в лоб сковородником – терпи, Яков, да почёсывайся.
Но, к счастью, вскоре пришла утешительная новость: кузню и кузнеца оставляют, даже разрешают взять ученика. Радостный Яшка готов был ехать сию минуту, но мать удержала:
– Куда торопишься? Завтра вместе поедем.
Она пересмотрела его одежду, надставила лоскутками рукава старой рубахи: поносит и такую, чай, не жених ещё; подлатала дырочки на куртке, выстирала штаны и исподнее.
Как там Яшку встретят?.. Фенечка-то девка добрая, а вот маменька ейная… Так, поди, и ходит к дочке свои порядки наводить. Хотя говорят, потише стала, как Иван домой воротился.
На другое утро отправились в Андреевку сразу после чая, оставив Полинку домовничать.
– Чужих в дом не пускать, щи в печке стоят, ватрушка – в суднавке, – дала мамка последние указания.
– Да знаю, знаю… А Варю можно позвать?
– Варю можно.
Яшка запряг Вишенку в лёгкий тарантас, купленный совсем не дорого у Михаила Ивановича. Хороший всё-таки человек Михаил, жаль будет, если его конюшню… как там… национализируют. Пока как будто не трогают, хотя кто его знает…
Яшка, задумавшись о чём-то, всё смотрел на острые ушки и тёмную гриву лошади и вдруг сказал:
– Вот бы Вишенка жеребёночка нам родила, да мам? Здорово было бы: две коровы, две лошади в хозяйстве, как у Ульяна Петровича.
Мать рассмеялась, поправляя по привычке косынку. Она лишь недавно сняла чёрный вдовий платок, повязав белый и, заметив взгляды детей, устремлённые на ее голову, сказала с виноватыми нотками в голосе, что в тёмном очень жарко.
– Да, хорошо будет с двумя лошадушками. Может, услышит нас Господь, и принесёт Вишенка жеребчика.
Яшка как наяву увидел жеребёночка-сосунка, такого же тёмного с вишнёвым отливом, как Вишенка, с тонкими резвыми ножками, с коротенькой щёточкой гривы… И цокнул языком: эх, здорово! За этими приятными мыслями и дорога стала короче, вот и дом Константина показался.
Крупный рыжий пёс чутко дремал у калитки. Услышал шум, вскочил, хвостом завилял – узнал, рыжая морда! В окно выглянула Матрёна, увидела гостей и лицом помрачнела – мать это сразу заприметила, – но тут же улыбнулась и затянула нараспев:
– Здравствуйте, гости дорогие! Веруша, Яшенька, заходите в избу… Лёша, отгони кобеля, ступить, зараза, не даёт.
Матрёна говорила без умолку, зорко поглядывая на Яшку с узелком в руках.
Константин? Да в кузне, где ж ему быть… Феня с отцом в поле ушла, а она, Матрёна, с дитями сидит. Кто ж ещё поможет дочке единственной, как не родная мать?
Близняшки, игравшие на полу с тряпичными куклами в красных сарафанчиках, во все глаза уставились на гостей.
– Господи, выросли-то как, не узнать! – ахнула мать.
Вынула из корзины два пирожка с картошкой и протянула девочкам. Те торопливо поднялись с пола и подбежали за угощением, семеня маленькими ножками. Девочки были очень похожи друг на друга, на первый взгляд и не отличить. Сходство ещё больше подчёркивали одинаковые холстинковые рубашонки, украшенные яркой тесьмой.
– Сколько им, Матрёш?