Лису гонят лайки зимой по нарыскам, то есть по следам, редко зимой по горячему, когда мелькает ярким пятном лисий хвост. Гоняться за зверем – прерогатива гончих, не лаек. Лиса норится, часто охотники просто сторожат норы, устраивают всё больше засады, а не облавы. Лису не особенно получается привадить, это не кабан.

Все лисы в Пушнорядье теперь дикие, всех можно бить, устраивать гоны, выслеживать. Нет давно в зверосовхозе клеточных лис, которых для ленивых охотников выпускали егеря. Понятно, бракованных выпускали на гон. Шла выбраковка по различным признакам, для безопасности охотничьего хозяйства, выявлялись и больные или агрессивные, которых собратья покусали и шкуру попортили…

Клеточных лис решили ликвидировать в тяжёлые времена, когда зверосовхозу не хватало корма. Товарные лисицы [8] пошли на пушнину, все до одной из шестисот голов. Без ветосмотра и бонитёра [9] . Обычно-то всех подряд не били. Но тут стало нечем кормить, а впроголодь зверя держать нельзя – мех сразу испортится. Три дня недокорма, день голода – и шкурка на стадии отделки начнёт лезть, мех будет не таким блестящим, каким привыкли видеть пушнорядский мех, да и лисы – не норки, они слабеют, злятся, могут начать кусать самих себя, тоже на брак тогда пушнина, а то и сразу на художественные кисти.

В тот тяжёлый год и так непозволительно отложили убой, до декабря [10] .

Но хуже всего дело обстояло не с товарным зверохозяйством, а с племенным. Хуже смерти – только ожидание смерти, сказал великий классик. Именно это ждало лучшие экземпляры лис.

В племенном хозяйстве Танечка начинала работать в конце 60-х годов. Первоначально она изучала свойства и причины изменений потускневшего и утончённого остевого волоса шкурки – именно это требовалось от Танечки в первые три года – обязательной отработки по специальности после университета. В лаборатории фабрики сами понимали, что дело в питании. Питание – это ценность и секрет любого пушного хозяйства, стратегическая информация. Клеточных лис в Пушнорядье кормили по разработкам института, но первосортные когда-то шкуры опустились до уровня второго сорта, некоторые приходилось красить. Как говорится, нет худа без добра. Меховой фабрике пришлось выстроить красильни – доводить до ума низкосортный мех. А Танечке, пока мех усиленно красили, отчего он терял половину в стоимости и двадцать процентов износостойкости, предстояло выяснить причину ухудшения качества не только остевого, но и кроющего волоса [11] и подпуши [12] . Танечка буквально поселилась в зверохозяйстве вместе со звероводами. Она вспоминала, что после Москвы и удушливой обстановки в семье мужа, где ей постоянно напоминали, что её взяли в отдельную квартиру из коммуналки, что она – рядовая аспирантка, пусть даже и кандидат наук, а муж – перспективный учёный, сотрудничающий с «космосом», это были самые счастливые времена. Дом, в котором молодому специалисту выделили двухкомнатную квартиру, просторную, светлую, ещё строился. Можно было жить в общежитии при фабрике, но Танечка решила иначе. Она, горожанка до мозга костей, оказалась совсем не требовательной к условиям внешней жизни. Ведь внутри этой молодой миниатюрной женщины-учёного, шла внутренняя жизнь, богатая, насыщенная творчеством, с сомнениями, пробами на ощупь, нервотрёпкой, переживаниями. Обязательно и в кратчайшие сроки найти причину, добавить в рацион лис недостающий элемент! Для этого всегда лучше пожить не то чтобы жизнью подопечных исследуемых животных, но рядом с ними. Руководитель зверосовхоза не прогадал и ни разу не пожалел лет, потраченных на выбор сотрудника для фабрики и совхоза. Звероводы, долго занимающиеся селекцией, применяют свои знания и в анализе качеств людей. Пушной король города видел: Танечка, как многие химики, была дисциплинированна, исполнительна, щепетильна, придирчива, требовательна, трудолюбива и очень умна. Она нашла ошибку в рационе лисиц. Всё сложное лежит на поверхности. Бастардам, то есть скрещенным лисицам (а только такие могли жить в неволе), не хватало элементарной речной рыбы. Не морской кильки и не комбикорма с рыбьей мукой, а живой рыбы! Речной рыбы! Считается, что рыба для лисиц не так питательна, как мясо. Но лисицы были взяты из местной фауны, и надо было делать поправку на местность. Лисицы испокон веков любили полакомиться рыбой в Рябушке. А что творилось в нерест! Река буквально кишела лисами! Натолкнула на догадку Танечку картина в краеведческом музее. На картине – расцвет весны, жёлтые пятна-искры одуванчиков, светло-зелёная дымка только что проклюнувшихся листочков, две лисицы у реки ловят рыбу, а мальчики притаились за кустами и замерли: где-то совсем рядом с лисами капкан, его не видно зрителю, он спрятан в одуванчиках. Картина так и называется – «Лисий капкан»… Конечно, Танечка просто пробовала различные рационы и анализировала потом волос: под микроскопом, капала на них разными составами. Выводы были сделаны спустя год, когда мех наконец приобрёл былой блеск. Теперь Танечка могла гордо написать мужу: она тоже молодой перспективный учёный, ей сразу предложили стать старшим научным сотрудником и заместителем заведующего лабораторией – обработка меха на фабрике, как ни старались учёные фабрики, была неидеальна, а по технологиям, по сравнению с Америкой, отставала лет на двадцать. Но Танечка не рискнула писать о своих успехах (а то вдруг у мужа нет успехов, а у неё есть), а на предложение работать в лаборатории фабрики ответила, что она просто химик-органик, а заниматься выделкой пушнины – это не её компетенция, очень ответственно, и ей надо многому учиться: основное в первосортной шкурке – верно подобранные пропитки на всех стадиях. Тогда Танечку отправили снова в Москву, договорились с кафедрой звероводства в одном институте и с кафедрой натурального меха в другом. Танечка ходила в оба вуза на лекции по выбору, посещала все лабораторные занятия, и даже индивидуально с ней занимались профессора – государство было крайне заинтересовано в уникальных специалистах по пушнине. Так бабушка Ляли получила ещё два образования (которые не афишировались) и стала биохимиком (но деятельность её имела гриф «секретно»). Дома с ней обращались повежливее – как-никак лисьи шапки привезла, да какие! Шикарные шапки и всем по размеру подошли: и свекрови, и золовке, и мужу. Но общались родственнички чересчур уж льстиво, ненатурально ласково, что называется, «лисили» – из кожи вон лезли, подлизы, но всё равно время от времени проскакивало высокомерие, не упускали случая кольнуть исподтишка. Но только исподтишка – ведь в будущем обещаны лисьи шубы и норковые манто! Вернулась Танечка в Пушноряд глубоко беременной, вздохнула спокойно, что не надо общаться больше с семьёй мужа (только меховые манто не забывать высылать с оказией) и не надо каждое утро наблюдать в окно затхлый серый маленький дворик с чахлыми клёнами. Зажила Танечка в ставшем второй родиной приветливом для неё суровом городе, с такими пейзажами, окрестностями, пространствами, смотрящими в вечность, что не снились ни одному москвичу. Танечка обустроила новую квартиру по своему спартанскому вкусу, без излишеств, безделушек и даже без телевизора.

Дочка (мама Ляли) родилась в феврале, назвали девочку Зоей в честь звенигородской обсерватории (ЗО), где работал Танечкин муж. Он так всё ещё и ходил в молодых и перспективных, но, вместо того чтобы навестить жену и маленькую дочку, начал выпивать после работы с мажорными друзьями, стал любителем ипподрома, поэтов и запрещённой музыки. А потом он оказался в тюрьме за драку. Три года отсидел совсем недалеко от Пушнорядского района, но жена ни разу к нему не съездила, посылки передавала, но ехать было просто некогда: маленький ребёнок с двух месяцев в яслях и напряжённая работа. В итоге Лялин дедушка так ни разу не побывал в Пушнорядье и после отсидки – невесёлые воспоминания омрачили бы приезд.

– Есть пьеса такая, «Утиная охота», – рассказывала Ляле бабушка. – Так это про нашего деда Витю.

– А мультфильм такой есть? – спрашивала Ляля. Ведь лучше мультиков нет ничего в жизни.

– Фильм есть. «Отпуск в сентябре» называется.

– Это тоже про дедушку Витю?

– Про него, когда он молодой был…

Летом Зо уезжала из Пушноряда. Она частично проводила каникулы в лагере от фабрики, август, как правило, на подмосковной даче – свекровь и золовка Татьяны Михайловны как раз укатывали на юга. Для Зо же Подмосковье было настоящим югом. На даче отец и общался с Зо, да и то не каждый год. Он давно уже не работал по специальности, стал вести полностью маргинальный образ жизни.

Пятнадцать лет, с момента рождения дочери и до времени, когда в стране начались большие перемены, были самыми счастливыми в жизни Танечки, а потом Татьяны Михайловны. Её приглашали на международные конференции, она судила и оценивала шкуры на пушных аукционах [13] , её уважали и в городе, а уж друзья-приятели из Москвы просто боготворили Таню и называли её «наша пушная фея». Ещё бы! Они теперь за выговариваемые деньги могли и сами выглядеть как эльфы, и «подсобить с шубкой нужным людям». «У нас, – говорили они, – есть связи в пушнине. Нет, соболя нет, и песца нет. Но есть лисица и норка. Да. Чёрная лисица. Серебристо-чёрная. Нет. Чернобурок в стране нет. Чернобурки в Канаде. Их просто все путают с серебристо-чёрными. Серебристые красивее в сто раз. Всё законно и с чеком, даже с товарным, если захотите. У нас в Пушноряде живёт наша пушная фея Таня… Горностаи ещё есть. Но это стоит безумных денег…»

Никому из московских знакомых за пятнадцать лет Татьяна Михайловна никогда не рассказывала о главном деле, о тех научных задачах, которые она пыталась решить на племенной ферме по заданию «партии и правительства».

Во всех зверохозяйствах есть племенные животные. Это лучшие особи, которые продолжают «династию». В пушнорядском зверосовхозе существовало не одно племенное хозяйство, а несколько: одно для норок, другое для лис, а третье – особое, тоже для лис, но экспериментальное. В документах оно проходило как «селекционное хозяйство по получению бастард [14] новых окрасов», на самом деле это хозяйство занималось прежде всего другим: задача была – получить лисицу больших размеров. Чем крупнее шкура, тем она ценнее, ведь больших пластин требуется на изделие меньше, чем малых и средних, и, значит, меховое манто можно продать дороже, и сносу ему не будет. Вот этим занималась Татьяна Михайловна пятнадцать счастливых лет и два последних мученических года.

Клеточные лисы совершенно не приспособлены к жизни на воле, а живут в неволе относительно долго; каждая особь экспериментального племенного хозяйства была помечена номером-татуировкой на ухе. Каждая особь, включая щенят, была на вес золота, выбраковка шла жесточайшая: оставляли только самых крупных особей с идеальным окрасом, остальных пересаживали в вольеры на обычной племенной станции. Стоит ли говорить, что самцов искали в Канаде и в странах Северной Европы – в Америке лисы были относительно небольшими. Иностранные экземпляры стоили очень и очень, но деньги выделялись, работы велись. Всему пушному миру к тому времени было известно, что в России, а потом и в мире норки клеточного разведения стали в полтора раза крупнее своих диких сородичей. От лис таких чудес не ждали даже при идеальном отборе, но прибавка по шкурке в два-четыре квадратных дециметра ожидалась в ближайшем будущем. Кто сорвёт главный куш? Тот, кто выведет крупную, с идеальным окрасом лису быстрее…