– Ты гребаный трус. По крайней мере, взгляни мне в лицо, раз собираешься меня убить, – хриплю я, проливая последнюю каплю своей храбрости. Не хочу умирать, хныча, отказываю в этом чертовому извращенцу. Он не сломает меня. Я отказываюсь.

В следующее мгновение он так быстро разворачивает меня к себе лицом, что голова идет кругом. Парень столь сильный, что держит меня, будто пушинку. Я поднимаю глаза, чтобы встретиться лицом к лицу со своим убийцей, но до того, как наши взгляды пересекаются, мою голову дергают назад. Острая боль пронзает затылок, мое тело обмякает, и сознание поглощает темный туман.

Голова раскалывается. Боже, она словно вот-вот развалится на две части. Издавая стон, я поднимаю руку к лицу.

Не помню, чтобы пила или бросалась под грузовик вчера вечером; так почему же мне так хреново? Пальцы нащупывают огромную, проникающую рану. Я вздрагиваю от прикосновения.

Быстро прихожу в себя, подымаюсь и осматриваюсь, чтобы понять, одна ли я тут. Тишина. Все спокойно. Я одна, но жуткая атмосфера все еще витает в воздухе.

Мне хочется вернуться на две секунды назад, когда еще ничего не помнила. Страх рикошетит из глубин живота и достигает окончания всех нервов, кожа покрывается мурашками. Я дрожу, а зубы стучат друг о друга от силы этой дрожи. Не представляю, сколько здесь пролежала. Несколько минут? Часов?

Тьма накрывает дом, словно черное одеяло, из-под которого не могу выбраться. Мне нужно включить все лампы, чтобы прогнать ночь. Проверяю свое тело на предмет других повреждений, убеждаясь, что моя одежда цела. Я все еще полностью одета.

Поднимаясь на ноги, я вздрагиваю, разрезая ладонь куском разбитого зеркала.

– Ай, – квакаю я, так как горло саднит, и голос кажется незнакомым для моих ушей.

Слегка спотыкаясь, все же встаю на ноги и использую столик в роли поддержки.

– Мам! Пап!

Разум кричит на меня, говорит заткнуться к чертовой матери, убираться отсюда, но мне просто хочется к маме и папе.

Потому крадусь по дому. Кровь струится из ладони, стекая между пальцами, капая на пол и создавая кровавый след, подобный дорожке из крошек Гензеля и Гретель, но только мой след ведет к кошмару, потому не странно, что он кровавый.

Стук сердца шумит в ушах, вызывая пульсацию в голове.

Тук.

Тук.

Тук.

Стоп!

Нет звука сердцебиения, нет звуков дыхание, только смерть, и затем раздается мой собственный вопль и звук удара коленей о деревянный пол. Окровавленная ладонь прижимается к моим губам. Безмолвный крик разрывает мои внутренности, слезы обжигают глаза.

– Нет, нет, нет, нет, нет, нет, – бормочу я, опуская ладони на пол и подползая к безжизненному телу отца. Его глаза открыты, смотрят на меня, но только такой же, как у меня, нефритовый цвет в них угас. Словно поверх этого цвета лежит тонкий слой льда. Его загорелая кожа выглядит бледной и полупрозрачной, будто бумага.

– Папа. Папа, проснись. Прошу, проснись.

Я смотрю на его тело, по его рубашке расползлось красное пятно, напоминая изображения на галстуках в 60-х годах. Безумие, какие мысли лезут в голову, когда все вокруг теряет смысл. Я гляжу на рану, что позволила его жизни ускользнуть из тела, опускаю руку поверх нее, пока сбитый с толку разум пытается вспомнить хоть что-то выученное на уроках первой помощи в школе. Руки так сильно дрожат, что едва удается их контролировать.

Он мертв; ладони ощущают холодную, загустевшую влагу его крови. И в этот момент я замечаю влагу и под моими коленями. Отползаю назад, словно кто-то ударил меня током, на попе скольжу через всю комнату, отталкиваясь ногами от пола и пытаясь побыстрее оказаться подальше от всего этого, подальше от кошмара, в котором я проснулась.

Вскакиваю на ноги и бегу к телефону. Вот тогда-то я ее и замечаю. У нее опущенная голова, кровь покрывает всю грудь, до неузнаваемости меняя цвет майки. Темные волосы свисают, падая на тарелку с едой прямо перед ней. Все остальное на столе перевернуто: еда буквально повсюду, бутылка вина опрокинута. Мама бы очень рассердилась, увидев это.

Медленно я подхожу к ней.

– Мамочка, – шепчу я, зная, что она мертва. Но маленькая девочка, верящая в сказки и Санту, почему-то берет все в свои руки. – Мамочка, я дома. Прошу, очнись. Прошу, очнись, мамочка. Мама!

Я в менее чем восьми футах от нее, но река крови вокруг ее стула, отрезает мне путь. Столько крови, сколько я никогда не видела; как из одного человека может столько вытечь? Ее кожа невероятно бледная.

«Снежно белая», – шепчет взявшая в заложники мой разум девочка.

Я протягиваю к маме руку.

– Мамочка.

Но ее здесь больше нет. Здесь больше ничего нет. Только запах разложения и оболочки моей безжалостно убитой семьи.

Свернувшись на полу, я не знаю, как долго там лежу, но время тянется вечность. Запах их мертвых тел наполняет мои ноздри, мешая нормально дышать. Металлический вкус крови в воздухе атакует вкусовые рецепторы.