Остромордый, овчаристого вида, но статью потоньше и потому приглядный, Волчок довольно повизгивал, радуясь речам хозяина. Он еще не понял, что новая служба - это скучноватая ссылка. Здесь, во дворе, на глазах у людей - весело. И обеденный стол рядом. Нет-нет да и перепадет сладкий кусок. А на скотьем базу - высылки. Там лишь глупые утки крячут да куры гребутся. Но этого Волчок еще не знал. Валентина отвязывала его и уводила, освобождая место для Пальмы. Волчок повизгивал, норовил лизнуть хозяйку.

Место освободили. Скоро и Пальма прибыла на старые пепелища. К обжитой конуре, к прежним хозяевам, которые помнили ее.

– Моя Пальмочка... Захудала...
– лаская старую собаку, приговаривала Валентина и выбирала из собачьей шерсти репьи да колтуны.
– Откормим ее. Яичками надо свеженькими, это - полезно. Молочком - парным...

За время отлучки старая собака исхудала, глаза ее потускнели, словно не год, а долгий срок ее не было.

– Она снова будет молодая, веселая...
– приговаривала Валентина.
– Молочка ей...

– Каймачку...
– ехидно добавил Тимофей.

– Она не любит каймак, она молочко любит парное. Старые, они тоже как дети...

Тимофей лишь рукой махнул: еще одна колгота.

ПОЗДНИЙ ЗАВТРАК

В летнем хуторском быту утро начинается на белой заре, до солнца. Подоить, напоить скотину, прежде чем выгонять на пастьбу. Птица кудахчет да крякает, требуя своего. Первые дела огородные и дворовые, на базу за скотиной прибрать - тоже по холодку, пока не припечет солнце. Дело дело цепляет, время летит, солнце поднимается быстро. "Господи, уже почти девять..." Пора завтракать. Первый упряг долгой дневной работы - с плеч долой.

Хуторские дела меряются не часами, а упрягами: первый, второй - самый тяжкий, дневной, третий - вечерний, уже до звезды.

Первый упряг - спорый: со свежими силами, по холодку. После него завтрак. Мне нравится время хуторского завтрака. Это - не городское хватанье кусков, когда жуешь на бегу. Здесь, на хуторе, в летнюю пору уже отработано три-четыре часа. Первые дела сделаны, и можно, не торопясь, посидеть, еще и побеседовать.

Летний стол на воле, в тени. На столе в сковородке шкварчит какое-нибудь жарковье: рыба, картошка, мясцо; парит в кастрюле молочная каша, лучше пшенная, с запекшейся желтой корочкой. Рядом - крупитчатый творог, густая сметана, молоко пресное да кислое, крошеная зелень: огурчики да помидоры, молодой лучок с нежными, сладкими луковками, редиска, перец... Глазам и чреву отрада. Похрумкиваешь да причмокиваешь. А потом - чай с молоком, белыми пышками ли, румяными оладушками в каймаке.

Мне нравится этот поздний утренний час. В тени развесистой ивушки еще держится холодок. И еда - в пору: аппетит разгулялся. Торопиться некуда. Самое время для неспешной еды, разговоров, новостей нынешних и прошедших.

Приходят первые гости. Баба Катя - сухонькая востроглазая старушка по прозвищу Газетка; газет она сроду не брала в руки, но знает все. Дед Федор объявится с первым, но не последним в нынешнем дне визитом.

– Беженка вчера с зонтиком гуляла, - сообщает баба Катя, поджимая губы. Туда-сюда, туда-сюда, при зонтике. Приглядный такой, с цветками.

– Либо в вашем куту дождик был?
– усмехаясь, спрашивает мой приятель.

– Солнце, - объясняет баба Катя.
– От солнца она хоронится. Боится загореть.

– А куда ей загорать? Она и так жуковая, - удивляется дед Федор. Грузинка или армянка... Кто они?

– Лодыри, - веско произносит приятель мой.
– Монастырь беззаботный. Вот под зонтиком и хоронятся.

– У тебя одна песня, - заступается Валентина, жена его.
– Может, человек больной.

– Мигрень - работать лень...

– Может, аллергия от солнца или давление. У нас - пекло, вот она и прикрылась.

– У тебя тоже давление, но ты с зонтиком не гуляешь. Лодырюки.

Спор этот давний и долгий. Приятель мой к дипломатии непривычен, режет правду-матку. Жена его, Валентина, - другого, мягкого теста. Она жалеет старых и малых, своих и чужих, людей и скотину. К ней подбрасывают котят да кутят. Хуторские старухи в ней души не чают - она их лечит своими средствами: ставит банки, растирает суслиным жиром да муравьиным спиртом, не забудет побаловать печеным да рыбкою, когда муж поймает; секретничает, потакая и сострадая стариковским заботам. Когда она уезжает в город, своих проведать или по делам, старухи ждут ее, а потом признаются: "Тебя нет - и полхутора нет. Мы об табе горимся, плачем... Сберемся и плачем..."

О беженцах у приятеля моего с женой спор давний. На хуторе приезжему люду не больно сладко. Колхоз развалился. Теперь на хуторе - ни молочной фермы, ни гуртов, ни отар, ни свинарника нет, ни птичника, ни амбаров, ни мастерских. Раньше не хватало людей. Бригадир Христа ради просил: "Пойди поработай..." Нынче лишь Шура Мормышка при должности. Другие и этого не имеют, Мормышке завидуя.

– Алырники! Лодыри!
– определил мой приятель.
– Работать не хотят. Почему не идут к Конькову бахчи полоть? "Жарко...
– передразнивает он.
– Спина болит... Пыльно..." С зонтиком ходить - не болит спина? А от этого зонтика лишь новый пискун появится. Да-да! У Мормышки появился сын хутора, и у этой не заржавеет. Готовьтесь приданое сбирать. Надо работать!
– настаивает мой приятель.
– Не слезы точить, а работать. Полинка закопылила нос, когда Евлашин флигель за бесплатно, считай, отдавали: "Базов нет, сараев нет..." Там старый человек проживал, едва пекал, а ты - в силах. Значит, поставь сараи, базы.